Дочки-матери
Шрифт:
– Макс пускай остается. Мне ехать нужно. Меня Ника ждет.
Он вышел из-за стола, и начал осматривать прихожую в поисках куртки.
Евгения Викторовна ещё продолжала выражать беспокойство, но потом её одернул окрик Алексея Эдуардовича: "Да не суетись, Женя. Леша здоровый мужик, сам знает, что делать. Надо ехать, значит едет". Макс обычно такой многословный лишь стоял в прихожей, улыбаясь странной улыбкой. Он оставался....
9
В начале новой недели Збарский на утреннем собрании оглядел помятые, потрепанные, истерзанные, кашляющие, плохо выглядящие и неряшливо одетые остатки первого курса филфака МГУ, и вдруг внезапная мысль, как ковш холодной воды, окатила его сознание. Он вдруг понял, что больше не может здесь жить. Что никакая трудовая дисциплина, воспитанная в нем ещё годами партийной молодости и постпартийной зрелости, не может заставить его и дальше гноить этих детей в полях. "Богу богово, кесарю кесарево" - вспомнилось ему. Почему селян насильно, по разнорядке, не заставляют ехать в Москву на кафедру зарубежной литературы и писать за него докторскую диссертацию "Когнитивно-функциональный подход к лингвистической поэтике на примере фламандской поэзии 17-18 веков"? Почему им не велят сидеть в лингофонных кабинетах и слушать тексты на финском языке? Почему, черт побери, они не вынуждены бросить свою скотину и пьяных мужей для того, чтобы в Москве принять участие в конференции молодых кельтологов?
Одолев внезапно возникшее возбуждение, Збарский принял мужественное решение. Отправив автобус с волонтерами сегодняшнего дня в поля, он засел за составление докладной записки в деканат, в которой, эксплуатируя все свое красноречие, убедительно доказывал необходимость немедленного отзыва всего студенческого отряда обратно в Москву. Прочитав ещё раз растянувшийся на три страницы опус, он, не переписывая, запечатал его в конверт, и стал дожидаться оказии в лице известного всем владельца красной девятки. Уже утром следующего дня докладная Збарского легла на стол декана филологического факультета. Записка куратора произвела сильнейший эмоциональный взрыв на факультете. Филологическая общественность была растревожена фактами, изложенными в этой трагической ноте. Еще свежи были воспоминания о войнах уходящего века, сокративших население России на ощутимые проценты, так что перспектива потерять целую генерацию молодых языковедов была убийственна. Ответ из деканата был лаконично прекрасен - "В конце недели, в сжатые сроки организовать отъезд студентов филологического факультета в Москву". Так закончился первый в их молодых жизнях месяц обнюхивания пороха. Пришелся ли его запах кому-нибудь по вкусу, история умалчивает, только каждый из них вернулся в Москву уже немного другим - с изменившимся внутренним наполнением, преобразившимся внешним видом и обновленным видением мира.
Ника стояла у огромного окна факультетского вестибюля. Она, не отрываясь, смотрела вдаль на верхушки деревьев, сторожащих университетский парк, на свинцовую небесную полосу, повисшую над Москвой, на пробивающееся сквозь набухшие от дождя тучи солнце. Она смотрела туда до рези в глазах, ей чудилось, что там, за далью осеннего тумана, она прочтет ответ на все вопросы, которые внезапно встали перед ней. Что будет с Соней? Когда поумнеет Шурупчик? Любит ли она Леху? Почему Макс звонит ей каждый вечер? Сможет ли Леля завтра прийти на контрольную по французскому и дать ей списать?
– Ну, что Ассоль, не видать ли алый парус на Москва-реке?
– Макс запрыгнул на подоконник, белозубо улыбнулся и притянул к себе Нику, чтобы поцеловать её в теплую макушку.
– Чмокну, покуда твой Иван Драга не приперся, а то будет на меня глазами сверкать. Страшно, аж жуть!
– Макс наигранно вздрогнул.
– Слушай, Макс, - Ника произнеслась будто бы обращаясь к самой себе, только четыре недели прошло с тех пор, как мы вернулись, а мне кажется вечность. Столько всего пережили.
– Да, уж, воспоминаний на роман, - охотно откликнулся Макс.
– Нет, я просто не верю, что все это с нами случилось. У тебя есть сигарета?
– бессвязно обратилась Ника к Максу.
– Я не заложник никотинового яда. Курю только фимиам любви.
Ника рассеянно постукивала пальцами по подоконнику, как будто наигрывая подзабытую мелодию.
– Слушай, Ника. Я тут сгораю от любопытства, куда подевалась наша мистическая Соня? Растаяла как весенние снега. Вы её с "картошки" привезли, как я догадываюсь. Так что же она лекции манкирует, на семинарах её не видно?
– Она болеет, - отстраненно сказала Ника.
– Да? И чем же? Болезнь Альцгеймера? Рак Капоши? Сколько можно притворяться? Я догадываюсь, чем она болеет. Ей надо кодироваться, пока не поздно.
Потом, помолчав немного, Макс добавил:
– А ты звонила ей?
Ника не отвечала. Макс взял её за руку.
– Ника, hello, проснись.
Ника медленно повернула к нему свое лицо. Ее глаза были холодны, как поверхность алюминиевого бидона.
– Макс, мой отец её в клинику отвез. Специальную. Просили никому не говорить, где она, чтоб тот, кто приносит ей наркотики, не нашел её.
– А что, их личности уже установлены?
– с интересом отозвался Макс.
– Нет, конечно. Но это может быть кто угодно...Даже ты, - неожиданно сказала Ника и впилась глазами в Макса.
Макс слегка отпрянул, но взгляд удержал.
– Ника, ты мне напоминаешь ведьму в Halloween. У тебя глаза светятся нехорошим светом, - полушутя сказал Макс.
– Ясно, значит Соня в дурдоме, Леха на коллоквиуме по русской литературе, Леля у врача выписывается, а где же Лапушка?
– Если ты имеешь в виду Шурупчика, то после того, как ты её трахнул, она больше с нами не водится. У неё теперь другие интересы - взрослые, ей с нами неинтересно. Мой отец с матерью её отвозили домой после "картошки", потому что её мамаша по выходным на рынке пасется - у неё там точка, так она даже спасибо не сказала. Отец потом спросил меня, что мы там с ней сделали. Я сказала, что ты её немножко трахнул, вот и все. Он не поверил, сказал, что у меня плохое чувство юмора, а я даже и не шутила.
– Ника опять начала сверлить глазами Макса.
– Ника, не надо буравить меня взглядом, я очень хрупкий, - Макс сделал вид, что пытается закрыть рукой лицо. На Нику это не произвело никакого впечатления. Она отвернулась и опять уставилась вдаль.
В конце коридора раздался могучий крик, выражавший смешанные чувства радость, победу над врагами и предвкушение счастливого конца. Это Леха неожиданно для себя сдал коллоквиум. Теперь его интеллект на короткий период обогатился знанием творчества Щедрина. Он подошел к Максу и Нике, стиснул девушку своей мечты в тугих объятиях, и бесцеремонно хлопнув Макса по затылку, сказал:
– Сегодня гуляем, я Щедрина скинул. Вчера читал его сказки - такой маразм, надо же было такую фигню написать!
Макс иронически свел губы и не удержался от реплики:
– А тебе, конечно, лучше бы Камасутру сдавать...
– Макс, ну какой же ты балабол, - вступилась за Леху Ника.
– Ты идешь с нами или нет?
– Не могу, я обещал с Лелей на выставку кубизма в ЦДХ сходить. В другой раз...
– Каждый тащится как может, - рассудительно заметил Леха.
– Ника, может тебе тоже на кубизм хочется?
– У меня и без кубизма голова квадратная. Завтра контрольная по французскому.
Макс слез с подоконника, подхватил свой рюкзак и, не оглядываясь на друзей, побрел в сторону выхода.
– А может он педик?
– неожиданно спросил Леха.
– С чего бы это?
– удивилась Ника.
– Задница мне его не нравится. Слишком круглая, - ухмыльнулся Леха.
– Тебе видней, - задумчиво сказала Ника.
Телефон надрывался уже несколько минут. С кухни шаркающей беспомощной походкой торопливо семенила уродливая старуха, напоминающая пожилую русалку в ночь на Ивана Купала. Она в попытке ускорить ход цеплялась за стены, но больные ноги тяжелыми веригами мешали ей двигаться. Наконец она дотянулась до аппарата, схватила трубку и проскрипела:
– Алле, вас слушают?
– Позовите Соню, - услышала она мужской голос.
– Нету Сони, - ответила она.
– А где она?
– настаивали на другом конце.
– И не знаю, и знать не хочу.
– Бабка раздраженно бросила трубку на рычаг и только наладилась обратно на кухню, как опять раздался звонок. Она сняла трубку.
– Старая макака, забыла меня?!
– голос приобрел угрожающие нотки.
– Ну, говори, где Соня, а то башку расшибу.
Бабка плаксиво заголосила.