Чтение онлайн

На кладбище пустынно. В оранжевом сумраке четко прорисованы расположенные правильными рядами столбики, к которым прикреплены таблички с вырезанными именами и датами. Ветер подхватывает тонкую пыль, раздувает ее, словно невесомую вуаль, и набрасывает на могилы. Вернее, на то, что считается могилами.

У подножия некоторых столбиков стоят крохотные горшочки с засохшими цветами. К одному из обелисков привязана маленькая игрушка какого-то пестрого зверька. Только издали кладбище угнетает своей нечеловеческой регулярностью, размеренностью. Вблизи оно очеловечивается, даже здесь, в символическом царстве мертвых, человек находит способ для выражения своих чувств.

– Папа, - Сэцуке трогает отца за руку.
– Папа...

Ошии смотрит на столбик с еще новой, не поблекшей от непогоды табличкой: "Тикун Кирика". Наверное, это не совсем справедливо и не совсем честно по отношению к Кирике. Она никогда не брала его фамилии. Но сейчас Кирика уже не могла ничего возразить. Еще одна крохотная ложь в их полной неправды жизни.

– Ты хочешь что-нибудь сказать, Сэцуке?

– Сказать?
– Сэцуке качает головой. У нее нет слов. Только холодная уверенность в том, что...
– Мне здесь страшно, папа.

– Люди не любят общества мертвых.

– Здесь нет мертвых. Здесь вообще никого нет...

Что может сказать Ошии? Отец постарался бы утешать испуганную дочь, но что делать ему? Сэцуке права. Здесь нет мертвых. Но здесь нет даже и отца с дочерью. Ложь. Все ложь.

– И меня нет, - внезапно говорит Сэцуке, и Ошии вздрагивает.
– Меня тоже нет.

– Не говори так, Сэцуке. Ты горюешь потому, что Кирика умерла...

– А почему ты не сказал "мама"?
– внезапно спрашивает Сэцуке.

Ошии ежится и плотнее запахивает плащ.

– Когда у людей появляются дети, они перестают называть друг друга по имени. Они зовут друг друга "мама" и "папа"...

– Не думай об этом, Сэцуке. Если это для тебя важно...

– Нет, - Сэцуке делает шаг вперед, трет ладошкой блестящую табличку.
– Нет, не важно. Я знаю, что должна чувствовать. Об этом написано в книгах. Я должна чувствовать скорбь. Я должна плакать и кричать: "Мама!", но во мне ничего нет. Пустота.

– Каждый испытывает скорбь утраты по-своему, - Ошии кладет руку на плечо девочки.
– Не обязательно плакать. Можно что-нибудь вспомнить, например. Что-то очень дорогое для вас обоих, веселое или грустное. Этого будет вполне достаточно.

– Нет... нет... нет!!!
– страшно кричит Сэцуке и пинает столбик, колотит по нему кулаками, а затем сползает вниз. Плечи ее трясутся.
– Нет...

Они чужие друг другу. Ошии тоже не чувствует, только не скорбь, а - сострадания к несчастной... к несчастному... Как ЭТО назвать?! Кукла? Марионетка? Клон?

Он сейчас может только холодно говорить, безуспешно пытаясь имитировать сочувствие:

– Сэцуке, Сэцуке, прошу тебя, не надо... Все будет хорошо, Сэцуке...

Девочка сидит на ледяной земле, уткнувшись лбом в могильный столбик. Ветер шевелит ее короткие волосы, как будто поглаживает, утешает, отвлекает от той бездны отчаяния, в которую смотрит Сэцуке. Еще эта бездна называется беспамятством.

– Я ничего не помню, - говорит Сэцуке.
– Я пытаюсь хоть что-то вспомнить о маме, о тебе, но ничего не получается. Лишь холодные факты. Как будто читаю написанную равнодушным писателем книгу о моей жизни... Родилась в семье... Мать зовут... Отец занимается... Даже в могильной табличке больше тепла воспоминаний, чем во мне!

– Пойдем, Сэцуке, пойдем домой, - не выдерживает жалоб куклы Ошии. Что ж, и куклы умеют страдать, если в животе у них установлен специальный прибор для имитации страданий.

Он пытается поднять девочку на ноги, но она безвольно висит на его руках, словно и вправду марионетка с оборванными нитями. Ошии подхватывает ее на руки и идет прочь с кладбища.

В машине Сэцуке становится легче.

– Что со мной было, папа?

– Ты очень расстроилась, Сэцуке. Так тоже бывает...

7

– Это бред, наваждение, обман.

– Разве ты не чувствуешь мое тепло?

– Я видел, что ты умерла...

– Ты так веришь собственным глазам?

– А чему мне еще верить?

Пустая комната наполняется их теплом и шепотом. Круглое лицо Бананы, такое реальное, живое, близкое нависает над Ерикку.

– Верь самому себе. Верь своим чувствам.

– Мне очень жаль, что так все получилось, Банана.

– Только так и должно было получиться, мой глупый Ерикку.

– Скажи еще раз.

– Что? Что сказать?

– "Мой глупый Ерикку". Повтори.

– Мой глупый Ерикку, мой глупый Ерикку, мой глупый Ерикку. Достаточно?
– Банана улыбается.

– Нет. Я бы слушал тебя целую вечность.

– И она у нас будет, мой глупый Ерикку.

Его руки гладят ее теплое тело. Разве сон может быть настолько реален?!

– Я знаю, что попал в ловушку, Банана. Они все-таки меня поймали.

– Кто? Кто тебя поймал, мой глупый Ерикку? О какой ловушке ты толкуешь?

Ерикку с силой отстраняется от Бананы и садится. Смотрит в темноту. Вокруг все та же пустая комната умершей девушки. Девушки, которая умерла по его вине, но которая почему-то все еще рядом с ним. Достаточно протянуть руку...

Он знает, как такое называется. Суккуб. Демон, принимающий обличье любимого человека, тварь, паразитирующая на человеческих чувствах.

Ерикку оглядывается. В полумраке загадочно светится женское тело. Как же она красива! Он приклеен к ней, привязан тысячью канатами, прикован тысячью цепями, он оказался слаб, глупый Ерикку.

– Ты выдумка, Банана. Моя выдумка. Поэтому я сейчас встану, оденусь и уйду. Навсегда.

Банана тихо смеется. Ее забавляют угрозы Ерикку.

– Ты можешь делать все, что хочешь, но только то, что предназначено тебе судьбой, Ерикку.

– Я могу уйти.

– Ты вернешься.

– Я могу убить тебя.

– Ты снова воскресишь меня. Ведь теперь ты - это еще и я.

Под руку попадается ледяной металлический куб. Он обжигает ладонь, из него сочиться стылое дыхание. Ерикку дышит на пальцы, пытаясь их отогреть.

– Жизнь - это то, что не дает нам проснуться, мой глупый Ерикку.

– Не называй меня так!
– кричит Ерикку.

– Минуту назад ты просил меня...

– Замолчи!
– прерывает суккуба Ерикку.

Банана тоже садится, обнимает его, льнет к его спине ласковой кошкой: