Чтение онлайн

С уважением,

Ваш старший брат».

Спустя несколько недель детский дом переслал мне письмо моей родной сестры.

«Да, мы будем рады познакомиться с тобой», — писала она. Законы Северной Каролины запрещали ей открыть данные о родителях, но она, балансируя на грани запрета, все-таки сообщила некоторые сведения о моей родной семье, которую я никогда не видел.

Оказалось, что мой родной отец служил во Вьетнаме военным летчиком. Сразу вспомнилось прошлое: так вот почему я так любил прыжки с парашютом и управление планером. Более того, в середине 60-х годов во время полетов «Аполлона» он проходил тренировки астронавтов в НАСА. (Я и сам в 1983 году подумывал о таких тренировках, желая участвовать в полетах в космос как врач.) Позднее он работал пилотом в компаниях «Пан-Америка» и «Дельта».

Наконец, в октябре 2007-го я встретился с моими биологическими родителями Энн и Ричардом, с сестрой Кэтти и братом Дэвидом. Энн рассказала мне, что в 1953 году она провела три месяца в роддоме для одиноких матерей, расположенном рядом с Мемориальным госпиталем города Шарлотт, Северная Каролина. Всем роженицам там присваивались условные имена, и, поскольку Энн любила американскую историю, она взяла себе имя Вирджиния Дар — так звали первую малышку, родившуюся в Новом Свете. Девушки звали ее просто Дар. В свои шестнадцать лет она была там самой юной.

Узнав о «затруднительном положении» дочери, отец готов был помочь ей чем угодно, даже переехать всей семьей в другое место. Некоторое время он был без работы, и появление в семье еще одного ребенка стало бы большим бременем.

Один близкий друг семьи посоветовал доктора, который жил в Диллоне, в Южной Каролине, и устраивал «эти вещи». Но мать Энн и слышать не хотела об этом.

Энн рассказала, как в холодную декабрьскую ночь перед самыми родами она гуляла по опустевшим улицам и смотрела на мерцающие в разрывах между быстро несущимися облаками звезды. Ей хотелось побыть одной, чтобы были только луна, звезды и ребенок, то есть я.

— На западе низко над землей висела ущербная луна. Сверкающий Юпитер только поднимался, чтобы следить за нами всю ночь, — говорила Энн. — Ричард очень интересовался астрономией и потом сказал мне, что примерно через девять лет Юпитер снова будет так хорошо виден. За эти девять лет в нашей жизни произошло много событий, в том числе рождение еще двух детей.

Но тогда я думала только о том, какой прекрасный и яркий на небе король планет, который смотрит на нас сверху.

Когда Энн входила в больницу, ей пришла в голову замечательная мысль. Дело в том, что обычно после родов женщины проводили в роддоме две недели. Если она родит именно в эту ночь, то к Рождеству сможет вернуться домой. Ей казалось настоящим чудом принести меня домой в день Рождества.

— Помню, доктор Кроуфорд только что принял другие роды и выглядел очень уставшим, — рассказывала Энн.

Он наложил ей на лицо пропитанную эфиром повязку, чтобы облегчить боли, так что она была в полубессознательном состоянии, когда, наконец, в 2:42 в последний раз напряглась и дала рождение своему первенцу.

Энн навсегда запомнила мой первый крик, ей очень хотелось взять меня на руки и приласкать, но ее одолели усталость и анестетик.

В течение следующих четырех часов на восточной стороне неба появлялись Марс, Сатурн, Меркурий и, наконец, сияющая Венера, словно приветствуя мое появление в этом мире. А Энн в первый раз за три месяца крепко спала.

Незадолго до рассвета ее разбудила медсестра.

— Хочу кое с кем вас познакомить, — весело сказала она и протянула ей меня, завернутого в голубое одеяльце.

Все сестры единодушно говорили, что в детской комнате я был самым хорошеньким младенцем. Меня буквально распирало от гордости.

Как ни хотелось Энн оставить меня у себя, скоро ей пришлось осознать жестокую реальность. Ричард мечтал учиться в колледже, но мечтами меня не прокормишь. Возможно, я почувствовал переживания Энн, потому что внезапно отказался принимать молоко. В двенадцать дней мне поставили диагноз «не прибавляет в весе», и свое первое Рождество и следующие девять дней я провел в детской больнице в Шарлотте.

После того как меня перевели в больницу, Энн села в автобус и два часа добиралась до своего маленького городка. Она провела Рождество с родителями, сестрами и друзьями, которых не видела целых три месяца. И все это время она была без меня.

К тому моменту, когда я снова начал есть, моя судьба была уже определена. Энн чувствовала, что ей не разрешат растить меня. Сразу после Нового года она позвонила в детскую больницу и услышала, что меня перевезли в детский дом в Гринсборо.

— Отправили с волонтером? Но это несправедливо! — возмутилась она.

Три месяца я провел в детском отделении с такими же младенцами, чьи матери не могли их содержать. Моя кроватка была на втором этаже сероголубого викторианского здания, подаренного обществу призрения сирот.

— Трудно было подобрать тебе более красивый первый дом, — с улыбкой сказала Энн, — хотя в нем в основном были детские спальни.

Энн несколько раз приезжала навестить меня и отчаянно пыталась придумать план, который позволит ей забрать меня домой. Однажды она была с матерью, в другой раз с Ричардом, хотя медсестры не позволили ему войти в детскую и подержать меня на руках, а только показали ему меня через стекло.

К концу марта 1954 года стало ясно, что Энн не сможет добиться своего. Ей пришлось подписать отказ от меня. Они с матерью в последний раз приехали в Гринсборо.

— Я хотела подержать тебя, посмотреть в твои глазки и все объяснить, — рассказывала Энн. — Я понимала, что ты будешь только улыбаться, пускать пузыри и гулить, но чувствовала себя обязанной объяснить тебе ситуацию. В последний раз я держала тебя на руках, целовала твои ушки, грудку и личико. Помню аромат твоего младенческого тельца, тебя только что искупали.

Я называла тебя именем, данным тебе при рождении, и твердила, что очень люблю тебя. И буду любить всю жизнь до моего последнего вздоха.

Я сказала: «Господи, пусть он знает, что его любят. Что я люблю его и всегда буду любить». Но я не могла знать, услышаны ли мои молитвы. Правила усыновления в 50-х годах прошлого века были очень суровыми. Никакого поворота вспять, никаких объяснений. Иногда даже меняли дату рождения ребенка, чтобы помешать узнать правду о нем и не оставлять никаких следов. Соглашение об усыновлении было защищено строгими законами штата. Они предписывали забыть о том, что ты родила ребенка, и жить так до конца своих дней. Власти надеялись, что это послужит уроком.

Я поцеловала тебя последний раз, бережно уложила в кроватку, укрыла маленьким голубым одеялом, последний раз посмотрела в твои голубые глазки, поцеловала кончик пальца и прижала его к твоему лобику.

«Прощай, Ричард Майкл. Я люблю тебя» — такими были мои последние слова, обращенные к тебе.

Затем Энн рассказала, что после того, как они с Ричардом поженились и у них родились еще трое детей, ей остро захотелось узнать, что стало со мной. В дополнение к специальности летчика Ричард был еще и юристом. Энн подумала, что это даст ему право выяснить, кто меня усыновил. Но Ричард был слишком порядочен, чтобы нарушить условия соглашения об усыновлении, заключенного в 1954 году. Когда шла война во Вьетнаме, Энн все думала о том, что в декабре 1972 года мне должно было исполниться девятнадцать лет. Неужели меня отправят на войну? Что же со мной будет? В то время я действительно собирался записаться добровольцем в морской десант, чтобы летать на самолете. Но я не проходил по зрению. Правда, шли разговоры, что даже и с моим зрением будут принимать добровольцев в морские десантные войска. Однако военные действия стали сворачивать, так что на войну я не попал и вместо этого поступил в медицинскую школу. Но Энн ничего этого не знала. Весной 1973 года вся ее семья смотрела по телевизору, как самолеты доставили из Северного Вьетнама в Штаты военнопленных, содержавшихся в «Ханой Хилтоне» [2 _ «Ханой Хилтон» — неофициальное название тюрьмы в Ханое, где во время Вьетнамской войны содержались пленные американские пилоты.]. Измученные люди медленно шли по аэродрому к автобусам, и мои родственники с ужасом увидели, что среди них не было и половины знакомых им летчиков одного с Ричардом года призыва. С этого момента Энн забрала себе в голову, что и я мог погибнуть.