Чтение онлайн

В действительности мы делаем выбор между добром и злом как духовные существа, временно населяющие наши эволюцией развитые смертные тела, производные Земли и земных обстоятельств. Настоящее мышление рождается не в мозге. Но мы так приучены — отчасти самим мозгом — ассоциировать его со своими мыслями и осознанием своего «я», что утратили понимание того факта, что представляем собой нечто большее, чем просто физическое тело, включая мозг, и должны осуществлять наше предназначение.

Настоящее мышление зародилось задолго до появления физического мира. Именно это древнее, подсознательное мышление ответственно за все решения, которые мы принимаем. Настоящее мышление не подчинено логическим построениям, но стремительно и целенаправленно оперирует неисчислимым множеством информации на всех уровнях и мгновенно выдает единственно верное решение. По сравнению с духовным разумом наше обычное мышление безнадежно робко и неповоротливо. Именно это древнее мышление, позволяющее перехватить мяч в зоне ворот, проявляется в научных озарениях или сочинении вдохновенного гимна. Подсознательное мышление всегда проявляется в самый необходимый момент, но мы часто утрачиваем к нему доступ, веру в него. Не стоит и говорить, что именно подсознательное мышление пришло мне на помощь в тот вечер, когда подо мной внезапно раскрылся парашют Чака.

Для того чтобы познать мышление без участия мозга, необходимо оказаться в мире мгновенных, спонтанных связей, по сравнению с которыми обычное мышление безнадежно заторможено и громоздко. Наше глубинное и истинное «я» совершенно свободно. Оно не испорчено и не скомпрометировано прошлыми поступками, не озабочено своей идентичностью и статусом. Оно понимает, что не стоит страшиться земного мира, а потому нет нужды возвышать себя славой, богатством или победой. Это «я» — истинно духовно, и однажды всем нам суждено воскресить его в себе. Но я убежден, что до тех пор, пока этот день не настал, мы должны делать все от нас зависящее, чтобы восстановить связь с этой чудодейственной сущностью — воспитывать ее и выявлять. Эта сущность — душа, обитающая в нашем физическом теле, и она такова, какой хочет видеть нас Бог.

Но как же развить свою духовность? Только через любовь и сострадание. Почему? Потому что любовь и сострадание не абстрактные понятия, какими их зачастую считают. Они реальны и ощутимы. Именно они и составляют саму суть, основу духовного мира. Чтобы возвратиться в него, мы должны вновь возвыситься до него — даже сейчас, пока мы привязаны к земной жизни и с трудом совершаем свой земной путь.

Думая о Боге или Аллахе, Вишну, Иегове или как вам больше нравится называть Источник абсолютной власти, Создателя, который правит Вселенной, люди совершают одну из величайших ошибок — представляют Ома бесстрастным. Да, Бог стоит за числами, за совершенством Вселенной, которую наука измеряет и тщится постигнуть. Но — еще один парадокс — Ом человечен, гораздо более человечен, чем мы с вами. Ом понимает и глубоко сочувствует нашему положению, потому что знает то, что мы забыли, и понимает, как страшно и тяжело жить, даже на мгновение забыв о Боге.

Холли познакомилась с Сильвией, ставшей нашей общей подругой, в 80-х годах прошлого века, когда обе преподавали в Рэвенскрофтской школе города Роли, Северная Каролина. В это же время она дружила и со Сьюзен Рейнтьес. По моему мнению, Сьюзен была особым человеком, обладающим мощной интуицией, хотя ее способности были недоступны моему прямолинейному и узкому мышлению нейрохирурга, что, однако, не мешало мне относиться к ней с симпатией. Кроме того, у нее был канал энергетической связи с космосом, и она написала книгу «Откройте третий глаз», которая очень нравилась Холли. Благодаря своим экстрасенсорным способностям Сьюзен регулярно помогала вылечивать находящихся в коме пациентов через личный контакт с ними. На четвертый день моего бессознательного состояния, это был четверг, Холли подумала, что Сьюзен должна установить со мной контакт.

Сильвия позвонила ей домой в Чэпел-Хилл и рассказала о моей болезни. Не сможет ли она настроиться на меня? Согласившись, Сьюзен подробно расспросила о моем состоянии. Сильвия сказала, что я четвертый день нахожусь в коме и что мое состояние оценивается как критическое.

— Это все, что я хотела знать, — ответила Сьюзен. — Постараюсь сегодня же вечером установить с ним контакт.

По мнению Сьюзен, пациенты, впавшие в коматозное состояние, находятся как бы между двумя мирами — земным и духовным — и окутаны исключительно таинственной атмосферой. Как я уже говорил, этот феномен я и сам неоднократно отмечал, но не видел в нем ничего сверхъестественного.

По опыту Сьюзен знала, что такие пациенты восприимчивы к телепатии, а потому была уверена, что, войдя в состояние медитации, сможет установить со мной связь.

— Установление контакта с пациентом, находящимся в коме, — объясняла она мне позже, — можно сравнить с опусканием веревки в глубокий колодец. Длина веревки зависит от глубины коматозного состояния. Когда я пыталась установить с тобой контакт, меня поразило, как глубоко опускается веревка. Чем ниже она опускалась, тем больше я боялась, что ты слишком далеко — и я не смогу до тебя дотянуться.

Только через долгих пять минут мысленного спуска телепатической веревки она почувствовала слабое натяжение. Так леска, закинутая в воду, испытывает небольшое, но определенное натяжение.

— Я была уверена, что это ты, — рассказывала Сьюзен, — что ты еще не готов окончательно уйти. Твой организм сам знал, что делать. Я велела Холли помнить об этих двух моментах и повторять их тебе, сидя у твоей кровати.

В четверг мои доктора пришли к заключению, что обнаруженный у меня штамм Е. coli не соответствует сверхустойчивому штамму, который непостижимым образом проявил себя в Израиле, как раз во время моей командировки. Но этот факт еще больше смутил их. Хотя им было приятно сознавать, что я не являюсь носителем бактерии, которая могла погубить треть населения страны, это только еще больше подтвердило их подозрения, что мой случай заболевания не имел прецедентов.

Положение из отчаянного стало безнадежным. Доктора по-прежнему не могли понять, каким образом я подцепил свою болезнь и смогут ли они вернуть меня из комы. Одно они знали наверняка: им не был известен ни один человек, который полностью выздоровел бы от бактериального менингита после того, как провел в коме больше двух-трех дней. У меня же шел уже четвертый день.

Огромное напряжение сказывалось на всех. Филлис и Бетси еще во вторник решили запретить в палате все разговоры о моей возможной смерти, так как считали, что я мог это слышать. В четверг утром Джеан спросила одну из медсестер о моих шансах выжить. Бетси, сидевшая по другую сторону от меня, услышала это и сказала:

— Пожалуйста, не обсуждайте этот вопрос здесь, рядом с ним.

Мы с Джеан всегда были очень близки. Конечно, мы чувствовали себя полноправными членами нашей семьи, но то, что папа и мама выбрали нас, особым образом связывало меня с сестрой. Она всегда заботилась обо мне и сейчас, чувствуя себя беспомощной, ужасно страдала.

Джеан готова была разрыдаться.

— Мне нужно на время съездить домой, — сказала она.

В палате было достаточно родственников, чтобы дежурить около меня. Все согласились, что медсестрам будет даже легче справляться со своими обязанностями, если здесь станет на одного человека меньше.

Джеан собрала вещи и в тот же день поехала к себе в Делавар. Своим отъездом она как бы выразила чувство, которое начинали испытывать остальные члены семьи, — беспомощность. Невозможно спокойно видеть любимого человека в коматозном состоянии. Вы жаждете помочь, но не можете. Хотите, чтобы он открыл глаза, но они остаются закрытыми. Родственники подобных пациентов часто пытаются поднять им веки, как бы призывая проснуться. Разумеется, ничего не получается, и от этого им становится еще тяжелее. У находящихся в коме больных глазные яблоки утрачивают способность к согласованным движениям. Поднимите такому пациенту веки и увидите, что один глаз смотрит в одну сторону, а другой — в противоположную. Это невыносимое зрелище, и Холли несколько раз испытала сильное потрясение, попросив разрешения поднять мне веки и увидев мои перекошенные глаза.

После отъезда Джеан дела пошли еще хуже. Филлис стала проявлять типичное для родственников тяжелобольных недовольство врачами.

— Почему они ничего нам не объясняют? — возмущенно спрашивала она Бетси. — Уверена, будь здесь Эбен, он обязательно сказал бы нам, что происходит.

Но врачи делали все, что было в их силах, и Филлис это понимала. Просто она слишком переживала за меня.

Во вторник Холли позвонила доктору Джею Лоефлеру, с которым мы занимались стереотаксической радиохирургией в Женской больнице Бригэма в Бостоне. В то время Джей был главврачом отделения радиационной онкологии в Массачусетской больнице общего типа, и Холли подумала, что уж он-то сумеет объяснить ей мое состояние и перспективы.