Чтение онлайн

«Что могло пойти не так? — мысленно хмыкнул я. — О, друг мой, ты задаешь самый популярный вопрос в истории кардиохирургии. После него обычно идут «Кто виноват?» от пациентов и «Где здесь ближайший выход на крышу?» от врачей. Внутри человеческого тела, особенно после того, как мы там поковырялись всякими железяками, может произойти все что угодно. Тромб, отлетевший от стенки сосуда, может устроить в мозгу вечеринку с фейерверками и инсультом. Стент, эта маленькая вредная металлическая пружинка, может внезапно решить, что она — не спаситель, и спровоцировать новый тромбоз. Да что там, пациент может просто не так чихнуть».

Мы влетели в пятую палату, и на мгновение я замер. Картина была, что называется, маслом. Пациент, господин Ямамото, лежал на кровати, вцепившись рукой в грудь. Его лицо, еще вчера, наверное, румяное и веселое, теперь было пепельно-серым, покрытым испариной. Он тяжело дышал, издавая хриплые, булькающие звуки, словно пытался вдохнуть через мокрую губку. Мониторы надрывались пронзительным, истеричным писком. Давление — 80 на 50 и падает. Сатурация — 85 и тоже ползет вниз. Тахикардия такая, что сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и пустится в пляс прямо на простыне.

— Тромбоз стента! — выкрикнул Савамура, бросаясь к пациенту и одновременно отдавая команды перепуганной медсестре. — Быстро, дефибриллятор сюда и тележку для реанимации! Звоните в катлаб, пусть готовят стол. Херовато, кислород! Маску на него.

Я уже был у изголовья. Пока Савамура, как и положено старшему, брал на себя командование, мои пальцы уже нащупали холодную и липкую кожу пациента, прикладывая электроды ЭКГ, которые медсестра в панике чуть не уронила.

— Не дефибрилляция, — спокойно сказал я, мой взгляд был прикован к бешено пляшущей кривой на мониторе. — Синусовая тахикардия. И послушай — у него отёк легких начинается. Маска 15 л/мин, но готовь аппарат. Может понадобиться интубация.

Савамура обернулся, наверное, чтобы что-то сказать мне, мол, не лезь, сопляк, но его взгляд наткнулся на мой палец, который я уже держал на экране монитора.

— Вот, — сказал я, указывая на зубец. — Элевация сегмента ST в грудных отведениях. Массивная. Это острейший тромбоз стента, передняя стенка. Мы его до катлаба не довезем. Он умрет по дороге.

Савамура замер на полуслове. Он посмотрел на экран, потом на меня, и я увидел, как в его глазах промелькнуло недоумение. Он, как старший ординатор, знал, скорее даже обязан был знать, что это такое. Но то, с какой скоростью и уверенностью я, «вчерашний интерн из провинциальной дыры», поставил диагноз, выбило его из колеи.

— Нужно действовать. Прямо сейчас, — продолжил я. — Нам нужны антикоагулянты и антиагреганты. Двойная доза. Иначе мы его потеряем.

— Медсестра! — крикнул Савамура, мгновенно приходя в себя. Он понял. Понял, что спорить и выяснять, откуда я это знаю, сейчас нет времени. — Гепарин, 70 единиц на килограмм болюсно, маску на 15 литров. И аспирин, разжевать!

— Не аспирин, — снова вмешался я, уже роясь в ящике реанимационной тележки, которую подкатила медсестра. — У него, скорее всего, резистентность. Нам нужен тикагрелор. Нагрузочная доза, сто восемьдесят миллиграмм. Есть?

Медсестра тут же отыскала упаковку и растерянно посмотрела на Савамуру, ища подтверждения.

— Делай, что он говорит! — рявкнул тот.

Медсестра засуетилась, набирая в шприц гепарин. Пациент захрипел еще сильнее, и его глаза начали закатываться.

— Он уходит! — пискнула медсестра.

— Не уйдет, — отрезал я. — Савамура-сан…

— Помоги мне его приподнять. Нужно уменьшить венозный возврат к сердцу, — перебил он меня, словно прочитав мои мысли.

Мы вдвоем приподняли верхнюю часть туловища пациента. Савамура вколол гепарин внутривенно, а я сунул под язык пациента таблетки тикагрелора. Я знал: тикагрелор сработает через полчаса. Не через минуту. Но выбора не было. Он должен продержаться.

— Глотайте! — скомандовал я, хотя сомневался, что он меня слышит.

— Подготовь норадреналин, начни с 0,05 мкг/кг/мин, если давление упадёт ниже 80, — в это время проговорил Савамура медсестре.

И мы стали ждать. Секунды тянулись, как резина. Монитор продолжал истошно вопить. А потом… потом кривая на экране дрогнула. Один зубец стал чуть ниже. Потом еще один. Пульс, до этого зашкаливавший за сто пятьдесят, начал медленно, очень медленно снижаться. Сто сорок. Сто тридцать. Хрипы в груди стали тише.

— Давление… давление пошло вверх, — прошептала медсестра, не веря своим глазам. — Девяносто на шестьдесят.

Я выдохнул. Мы успели. Лекарства начали растворять тромб, открывая просвет в артерии. Мы выиграли ему время.

— Теперь можно и в катлаб, — сказал я, отходя от кровати. — Пусть ставят второй стент. И проконтролируют, чтобы этот стоял как надо.

Я повернулся к медсестре, которая смотрела на меня так, будто я только что на ее глазах превратил воду в сакэ.

— Так, слушайте внимательно, — начал я чеканить команды. — Каждые десять минут — контроль давления и пульса. Постоянный мониторинг ЭКГ. Любое изменение — немедленно сообщать. После катлаба — перевод в кардиореанимацию. Капельницу с нитроглицерином не отключать. И еще, — я сделал паузу, но договорить не успел.

— Проверьте уровень тромбоцитов через час. И коагулограмму. На фоне такой терапии может начаться кровотечение, — закончил за меня Савамура. — Понятно?

— Д-да, доктор, — пролепетала она, лихорадочно записывая в блокнот.

Я удовлетворенно кивнул и посмотрел на Савамуру. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня.

И в этот момент в моей голове, как на старой кинопленке, промелькнуло воспоминание. Не из жизни Херовато. Из моей, настоящей. Из той, которую я почему-то начал забывать.

Зима.

Захолустная районная больница где-то под Вологдой, куда меня, еще молодого, но уже подающего надежды хирурга Шпакова, занесло на какую-то конференцию по обмену опытом. На самом деле, никакого обмена не было. Была пьянка с местным главврачом, баня и охота, но это уже совсем другая история. И вот, в разгар этого «обмена опытом», когда за окном бушевала метель, а мы сидели дома и резались в дурака, привезли его. Тракториста дядю Ваню, который решил, что чинить свой трактор в состоянии тяжелого алкогольного опьянения — отличная идея. Идея оказалась так себе. Трактор на него упал.

Привезли его на санях, потому что «скорая» застряла в сугробе в десяти километрах от больницы, а дом главврача как раз был поблизости. Дядя Ваня был весь синий, хрипел, и одна половина грудной клетки у него не дышала, а наоборот, выпирала, как надутый пузырь. Напряженный пневмоторакс. Воздух из порванного легкого поступал в плевральную полость и не выходил обратно, сдавливая второе легкое и сердце. Еще минут десять-пятнадцать — и все.

Ни рентгена. Ни УЗИ. Ни, прости господи, дренажного набора. Из всего хирургического арсенала — тупой нож, которым главврач, извините за прямоту, резал сало, и банка с йодом.