Чтение онлайн

Тут же вижу тюк хирургической ваты — стерильной, белоснежной. Беру и его. Последней моей добычей становится лампадное масло. Вата, пропитанная им, будет тлеть ещё лучше. Здесь же лежат и спички с огромными серными головками.

Со всем этим добром в охапке я выскальзываю из кладовой и оглядываюсь.

Куда теперь?

Нужно укромное место с доступом к вентиляции.

Я пробегаю немного вперед и мои глаза натыкаются на табличку: “Прачечная”.

Пожалуй, подойдет. Там должна быть вытяжка.

Я влетаю в душное, пропахшее щёлоком помещение.

Никого нет, котлы пустые, идеально.

Ставлю ведро под высокую, узкую решётку в стене — воздуховод.

Мои пальцы лихорадочно работают, смешивая опилки и клочья ваты.

Перед глазами на миг всплывает химфак университета.

Наш старый профессор, вечно пахнущий табаком и реактивами, однажды показал нам «фокус» на заднем дворе лаборатории. Мы тогда все хохотали, когда густая серая пелена из камфоры и глицерина скрыла от глаз декана, вышедшего покурить.

— Запомните, коллеги, — подмигнул профессор нам через очки, — хороший врач должен уметь не только лечить, но и вовремя пустить дым в глаза, если ситуация того требует!

Тогда это было смешно. Сейчас — наша единственная надежда.

Теперь, камфора. При горении она даст копоть. Много копоти.

Я растираю кристаллы в порошок прямо в ведре, смешивая с опилками. Потом щедро поливаю эту смесь глицерином — он не даст всему вспыхнуть ярким пламенем, зато обеспечит медленное, вязкое тление и дополнительный, сладковато-приторный запах гари.

Вату пропитываю лампадным маслом и кладу сверху, как фитиль.

Теперь нужно, чтобы дым визуально выглядел тяжелым, удушливым, чтобы он медленно стелился, а не быстро расползался клубами, будто кто-то решил выкурить за раз целую пачку сигар.

Для этого нужен холод. Глицерин, испаряясь, немного охладит воздух вокруг, но нужно больше. Я оглядываюсь и замечаю у стены чан с остывшей водой для полоскания.

Совершенно нестерильно, но сейчас не до того.

Набираю воды в ковшик и аккуратно, по краю, поливаю им пропитанную вату. Не заливаю, а именно немного увлажняю. Вода, испаряясь при тлении, создаст тяжёлый, влажный пар, который смешается с дымом и заставит его клубиться и медленно ползти, как туман.

Всё готово. Осталось поджечь.

Руки дрожат.

Сверху грохот и крики не стихают, а, кажется, нарастают.

Новый звук — оглушительный треск, будто рухнула каменная кладка.

Ронан…

Хочется прямо сейчас рвануть туда, но нет… нельзя.

Чиркаю спичкой о шершавую полоску и подношу тлеющий кончик к влажной вате в ведре.

Сначала ничего. Потом — слабое шипение.

От ваты начинает подниматься тонкая струйка белого пара. Потом она темнеет.

Появляется первый, едкий, сладковато-горький запах горящей камфоры и глицерина. Опилки под ватой начинают тлеть, давая густой, серый дым.

Я отскакиваю, прикрывая рот и нос рукавом.

Дым набирает силу. Он тяжёлыми, вязкими клубами начинает выползать из ведра и заполнять собой пространство. Через секунду он достигает решётки вентиляции и начинает всасываться внутрь с тихим, зловещим свистом.

Через воздуховоды эта адская смесь попадёт наверх.

В коридоры. В палаты. Он будет пахнуть тлением, опасностью, но совершенно не будет представлять собой угрозы. Задохнуться им будет невозможно, в отличие от дыма от пожара.

И пока там, наверху, все начнут кричать «Пожар!» и в панике бросятся к выходам, у Эйнара будут драгоценные минуты, чтобы вывести Милену.

А у меня… у меня будет шанс подняться обратно и посмотреть, что случилось с Ронаном.

Проходит совсем немного времени, как я через воздуховод слышу, что с верхнего этажа уже доносятся первые вопли ужаса: «ДЫМ! ПОЖАР! СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!»

План работает.

А теперь, погнали!

Я выбегаю из кладовой, едва успев прикрыть нос краем рукава.

Эффект превзошел все мои ожидания: дым — густой, серовато-черный, пахнущий химической гарью — уже заполнил весь коридор. Он стелется по полу, ползёт по стенам, цепляется за потолок.

Видимость — от силы пара метров.

Вокруг царит настоящий ад.

Мимо меня проносится толпа: кто-то из санитаров тащит тюки с бельем, кто-то из пациентов, шатаясь, пробирается к выходу.

Из-за плотной завесы люди кажутся призрачными тенями.

Слышны выкрики:

— Бегите к выходу!

— Несите ведра!

— Где возгорание?! Что горит?!

Кто-то с силой задевает меня плечом, я едва не падаю. Прижимаюсь к стене и, ориентируясь больше по памяти, чем по зрению, пробираюсь обратно к палате под Миленой.

Врываюсь внутрь, захлопываю её, подбегаю к окну и высовываюсь наружу.

— Эйнар! — откашливаюсь я. — Эйнар, что у вас там происходит?

— Я здесь! — его голова тут же появляется сверху. — Ольга, дым просачивается под дверь! Мы положили мокрые тряпки. А за дверью все стихло. Сначала были крики «Пожар!», потом топот, а теперь голоса удаляются к лестнице. Кажется, солдаты Леннарда решили, что им важнее спасти собственные шкуры.

— Отлично, — я перевожу дух. — Теперь, слушай внимательно. Мы не можем просто выйти на улицу. Леннард оцепит здание, как только поймет, что огня нет. Есть ли в этой лечебнице или совсем рядом место, где можно спрятать Милену так, чтобы даже при обыске её не нашли? Что-то тайное, о чем знает только персонал?

Эйнар на мгновение задумывается, кусая губы.

— Есть... старый анатомический архив в подвале, за моргом. Там стена заставлена шкафами с заспиртованными препаратами, а за ними — холодная ниша для хранения тел зимой. Туда никто не заходит годами, все боятся запаха и «призраков».

— Нет, — моментально отсекаю я этот вариант, — Слишком... мрачно. Да и Милена там не ровен час подхватит какое-нибудь воспаление.

Эйнар закусывает губу, потом его лицо освещается догадкой.

— Колодец! Старый, осушительный колодец в саду за оранжереей! Он заброшен лет двадцать, сверху зарос диким виноградом, а на дне — сухо, там даже ступеньки в стене есть, для ремонта. Вход — через люк под кустами бузины. О нём помнят только старые садовники.

Я мгновенно взвешиваю вариант. Заброшенное, неочевидное место. На природе, но совсем рядом. Идеально.