Чтение онлайн

точного названия. Не угроза, нет. Скорее, ощущение, что этот человек видит тебя насквозь и

это не всегда приятно.

Маслова смотрит в ответ.

Прямо, без уклонения, без этой характерной паузы, когда человек решает, отвести взгляд или

нет. Она не решает, она просто смотрит. Спокойно и очень точно, как хирург, который

оценивает, что и как устроено внутри.

Это выбивает у меня почву из-под ног. Я привык читать людей. Это мой инструмент, моя

профессия, моя защита. Я вхожу в комнату и через две минуты знаю: этот врет, этот боится,

этот хочет казаться важнее, чем есть.

С Масловой у меня не получается. Она — прямая. До неудобства.

Говорит то, что думает, делает то, что говорит. Не заигрывает, не притворяется, не ищет у

меня одобрения. Когда я грублю, она не обижается и не отступает. Просто смотрит и отвечает в

тон спокойно, точно, без лишнего.

Я поймал себя на том, что специально грублю — проверяю. Ищу трещину, момент, когда она

дрогнет или отступит. Не дрогнула ни разу.

Ночью, когда она делала перевязку, лежал и слушал, как она двигается. Тихо, очень тихо — не

шаги, а почти беззвучное перемещение. Руки у нее холодные сначала и быстро становятся

теплыми — я это запомнил.

И запомнил, как она коснулась бедра, придержала ногу, секундный жест, рабочий, и что-то во

мне натянулось, как перед выстрелом.

Не ожидал этого. Я думал — тело дало сбой. Три дня без движения, слабость, температура.

Просто реакция. Но она ушла, и я еще долго лежал и думал о том, как пахнут ее волосы даже

сквозь запах антисептика что-то теплое, едва уловимое, и злился на себя за то, что думаю об

этом.

Лис думает о запахе волос врача. Двадцать лет назад я бы сам себе не поверил.

Ребята. Я думаю о них каждый час.

Костя, Шевченко, Рябой — вышли ли они? Я не знаю, последнее, что я помню до потери

сознания, что Костя тащил меня на себе, матерился вполголоса и говорил: держись, командир, я

тебя не брошу. Держись.

Я держался.

Они вышли или нет — я узнаю, когда смогу позвонить. Мне пока не дают телефон — Маслова

запретила, сказала: стресс влияет на заживление. Я мог бы поспорить. Но она посмотрела на

меня так, что я не стал.

Это тоже странно.

Я спорю со всеми и всегда. Это моя натура, проверять, искать слабые места в любой позиции.

Командиры терпели, подчиненные привыкли. А она — она смотрит, и я почему-то закрываю рот.

Не потому что боюсь. Нет. Потому что чувствую, что она права. И она знает, что права. И

спорить с человеком, который прав и знает об этом, пустая трата энергии. Даже Лис это

понимает.

Фонарь за окном мигнул и погас, видимо, перегорел. Палата стала совсем темной. Я лежу в

темноте и думаю.

Она сказала: была семья, больше нет. Сухо, коротко, как закрытую дверь показала — вот,

видишь, здесь закрыто, не ходи. Я не пошел, но дверь запомнил.

Кто-то причинил ей боль. Это очевидно даже без деталей. Вот это вот умение не подпускать

близко, эта броня из профессионализма и строгости, эта привычка быть нужной всем и не

просить ничего для себя, это не рожденное. Это заработанное. Через что-то тяжелое.

Я понимаю это у меня своя броня. Другая по форме, одинаковая по назначению. Странно думать,

что мы с ней похожи.

Она — рыжая, пышная, живая, с горящими щеками, когда злится. Мне сорок два года, шрамы,

позывной вместо имени и привычка не верить никому дальше расстояния вытянутой руки.

Но внутри — похожи.

Оба умеем держаться, оба разучились просить о помощи. Оба давно живем в режиме, где нет

места слабости. Только она — в своих стенах. Я — в своих.

Закрываю глаза. И в последний момент перед сном, первый раз за три ночи, думаю не о

потолке, не о ребятах, не о боли в боку. Думаю о том, как она сказала: спи хоть

иногда, ты нужна живой — нет, это она мне сказала. А я ей.

И о том, что она не ответила. Просто кивнула и ушла. Но щеки у нее горели. Я — Лис. Я умею

замечать то, что люди не хотят показывать. И я видел: ей было не все равно.

Это, пожалуй, самое важное, что я узнал за эти три дня.

Прошла неделя.

За семь дней Тимофей Николаев превратился из тяжелого реанимационного пациента в головную

боль всего хирургического отделения.

Температура упала до нормы на четвертый день. На пятый он начал вставать, уже с моего

разрешения, аккуратно, с опорой. На шестой прошел по коридору до поста медсестры и обратно.

На седьмой я застала его у окна в конце коридора: стоял, смотрел на улицу, заложив руки за

спину, широкий и неуместно живой среди больничной бледности.

Не окликнула его тогда. Просто прошла мимо, сделав вид, что читаю карту в руках.

Утро восьмого дня началось штатно. Обход, перевязки, разбор с дежурной сменой. Я шла по

коридору с историями болезней под мышкой, на ходу дочитывая анализы Николаева — показатели

были хорошими, даже лучше, чем я рассчитывала. Его организм восстанавливался с той же

упрямой методичностью, с которой он вообще делал все.

У поста медсестры стоял Вершинин.

Лейтенант явно пришел не по делу. Он опирался локтем о стойку и что-то рассказывал Оле,

которая вежливо улыбалась, но то и дело поглядывала в мою сторону с выражением легкого

облегчения.

Когда Вершинин услышал мои шаги, он обернулся и просиял с той скоростью, которая бывает

только у очень молодых людей, еще не научившихся скрывать намерения.

— Марина Васильевна! Как раз хотел зайти к вам. У меня тут пациент с послеоперационными

болями, хотел проконсультироваться.

— Запись через ординаторскую, Вершинин. Оля запишет.

— Да я на две минуты, честно.

Он пошел следом, и я уже почти дошла до своего кабинета, когда боковым зрением поймала