Чтение онлайн

легкое, совершенно ненужное тепло. Стояло и никуда не уходило, сколько я ни приказывала.

Семенова пришла в отделение в понедельник. К среде я знала, что это надолго. И что

следующие недели будут значительно сложнее, чем я планировала.

Лис

Реабилитация — это отдельный вид пытки.

Не сама боль, хотя боли хватало. Боль я умею терпеть и переплавлять во что-то рабочее, в

топливо. Пытка была в другом: делать то, что раньше делал автоматически, теперь с усилием,

медленно, под наблюдением.

Идти по коридору и думать о том, как идешь. Держать корпус и думать о том, как держишь.

Контролировать то, что никогда не требовало контроля.

Я прожил сорок два года в теле, которое меня не подводило. Оно было инструментом, и я

обращался с ним соответственно: нагружал, не жалел, требовал. Оно выполняло. Это было

честным и понятным договором.

Сейчас договор был нарушен.

Тело восстанавливалось, это я понимал головой. Анализы шли правильно, температура держалась

в норме уже пятый день, шов затягивался без осложнений. Маслова смотрела на показатели с тем

выражением сдержанного удовлетворения, которое у нее означало хорошее. Я уже научился читать

ее лицо достаточно хорошо, чтобы различать оттенки молчания.

Реабилитационный зал был небольшим: несколько матов на полу, параллельные брусья вдоль

стены, шведская стенка, пара тренажеров для разработки суставов. Пах резиной и немного

хлоркой. Физиотерапевт Геннадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с лицом человека,

повидавшего всякое, поставил меня к брусьям и объяснил программу.

Я слушал, кивал, думал о том, что еще месяц назад пробегал десять километров в полном

снаряжении и не считал это подвигом. Сейчас мне предстояло пройти по прямой двадцать метров.

Первые шаги давались нормально. Бедро тянуло, но терпимо. Я дошел до конца зала,

развернулся. Геннадий Петрович что-то отмечал в своем листке. За окном было серое утреннее

небо.

Я шел обратно и думал о ребятах: вчера наконец дали телефон, и Костя ответил на третьем

гудке, живой, хрипатый, с матерком в начале каждой фразы. Шевченко тоже выбрался. Рябой — в

соседнем госпитале, ключица и контузия, но живой. Я положил телефон и лежал потом долго,

смотрел в потолок, и впервые за две недели в груди было не так тесно.

На третьем круге в зал вошла Маслова.

Я не слышал шагов, просто поднял взгляд и она уже стояла у дверей с картой в руках. Белый

халат, волосы убраны, лицо сосредоточенное. Она кивнула Геннадию Петровичу, он кивнул в

ответ и деликатно направился к тренажерам в дальнем углу.

— Продолжайте, — сказала Маслова. Не мне. В воздух. Общее указание.

Я продолжил.

Она смотрела на то, как я иду. Профессионально, внимательно, с тем же выражением, с которым

смотрела на рентгеновские снимки: не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то внутреннее.

Это я уже знал и привык. Привык и к тому, что ее взгляд почему-то ощущается иначе, чем

взгляд Геннадия Петровича, хотя технически оба смотрят на одно и то же. Я прошел мимо нее

туда и обратно.

— Хорошо, — сказала она, делая пометку. — Темп нормальный. Как бедро при нагрузке?

— Тянет в крайней точке шага.

— Это нормально на этом этапе. Покажите полный шаг, не щадите.

Я прошел еще раз, не щадя. Тянуло ощутимо, лицо оставил спокойным.

Маслова смотрела, потом сказала:

— Геннадий Петрович, добавьте упражнения на разгибание. И уменьшите длину шага на первой

неделе.

— Понял.

Она снова открыла карту. Я остановился у брусьев, дал отдых бедру, смотрел на нее. На

профиль, на то, как она читает, чуть сдвинув брови. На прядь, выбившуюся из пучка и лежащую

вдоль шеи. Она не замечала, что я смотрю, или делала вид.

С Семеновой все было просто.

Молодая медсестра заходила, улыбалась, говорила много и ни о чем, смотрела с тем открытым

восхищением, которое не требует никакого ответа. Семенова была красивой девочкой, я это

видел так же, как видел любой другой факт: объективно, без реакции. Мне было про нее все

понятно с первой минуты. Понятное не интересует.

Маслова была непонятной.

Именно это держало меня последние десять дней крепче, чем любой физический якорь. Я мог

просчитать любого человека в первые минуты разговора. Это не хвастовство, это

профессиональный навык, отточенный двадцатью годами разведки. Мотив, страх, ложь, желание. Я

видел.

С ней я видел слои.

Верхний был доктор Маслова. Твердая, точная, непробиваемая. Этот слой был настоящим, не

маской. Она действительно была такой. Но под ним — что-то еще.

Женщина, которая давно решила, что некоторые вещи ей не положены. Которая смотрит на

Семенову и думает что-то, что не позволяет себе додумать до конца. Которая замирает на долю

секунды, когда я говорю что-то не по-пациентски, и тут же берет себя в руки с такой

скоростью, что другой бы и не заметил.

Я заметил. Именно на четвертом круге я потерял равновесие.

Не ожидал, бедро прошло нормально, но при развороте нога чуть подвернулась, и центр тяжести

ушел резко, неприятно. Я успел сделать шаг в сторону, но шаг вышел неверным, и меня повело.

Маслова оказалась рядом раньше, чем я успел понять, как. Ее рука перехватила мое

предплечье, вторая ладонь уперлась в плечо — крепко, без паники, с тем же профессиональным

автоматизмом, с которым она делала все.

Я выровнялся. Занял две секунды. Но я держал ее руку. И она не убирала свою. Одна секунда.

Может, чуть больше.

Почувствовал, как напряглись ее пальцы, не чтобы держать меня, я уже стоял устойчиво, а как

будто она сама удерживала что-то внутри. Потом она отступила на полшага. Убрала руку,