Чтение онлайн

движение. Дверь третьей палаты была открыта. Тимофей стоял в проеме, опираясь плечом о

косяк.

Камуфляжная футболка, спортивные штаны, ему вчера наконец принесли вещи. Руки скрещены на

груди, на лице было то самое выражение, которое я уже научилась читать: спокойное, холодное,

оценивающее.

Он смотрел на Вершинина.

Лейтенант что-то говорил мне про болевой синдром, но я уже слушала вполуха, потому что

атмосфера в коридоре изменилась. Оля за своей стойкой притихла и сделала вид, что очень

занята бумагами, а вот Вершинин еще не понял, что происходит.

— Николаев, — сказала, не поворачиваясь к нему, — вам нельзя стоять дольше десяти минут.

Идите лягте.

— Я стою шесть, — ответил он. Голос был ровным, но в нем было что-то, что заставило

Вершинина наконец оглянуться.

Молодой лейтенант увидел Тимофея и ощутимо сбился с мысли.

— Так вот, — продолжил Николаев, не двигаясь с места, — молодой человек пришел

консультироваться или просто ходит за доктором Масловой по коридорам?

Вершинин покраснел. Оля уронила ручку и не стала поднимать. Я развернулась.

— Тимофей Александрович. В палату.

— Я серьезно спрашиваю, — он посмотрел на меня. Не с иронией. Без всякой иронии. — У него

что-то болит или он просто решил, что в рабочее время у заведующей есть время на его личные

вопросы?

— Это мое рабочее время, и я сама решаю, как его использовать, — сказала спокойно, хотя

внутри уже поднималось то острое, горячее раздражение, с которым этот человек умел

обращаться виртуозно. — Идите в палату.

— Мне там скучно.

— Это госпиталь, а не санаторий.

Вершинин сделал попытку ретироваться:

— Марина Васильевна, я зайду позже...

— Нет, — сказала. — Останьтесь, я вас приму. — Потом повернулась к Тимофею: — А вы идите и

ложитесь, прямо сейчас.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно отлепился от косяка, развернулся и

вошел в палату. Дверь не хлопнул, просто закрыл. Это почему-то было хуже, чем если бы

хлопнул.

Я приняла Вершинина быстро, дала рекомендации и выпроводила. После этого постояла у своего

стола, глядя в окно. За окном шелестели тополя, по двору шел какой-то офицер с папкой. Все

было нормально, все было штатно.

Взяла карту Николаева и пошла в третью палату. Он лежал, смотрел в потолок когда я вошла,

не повернул головы.

— Вы понимаете, что только что позволили себе совершенно лишнее? — сказала, закрыв дверь.

— Я задал вопрос.

— Вы были грубы на глазах у персонала.

— Я был точен. Это разные вещи.

Присела на стул у кровати и открыла карту. Руки были спокойными, я умею держать руки

спокойными даже когда внутри все иначе.

— Николаев. Я понимаю, что вам скучно. Понимаю, что восемь дней в четырех стенах для

человека вашего склада это почти невыносимо. Но то, что вы делаете, это не ваше дело.

Вершинин — мой коллега. Что он говорит мне и как — не ваша территория.

Молчание.

— Он смотрит на тебя как на женщину, а не как на коллегу, — произнес Тимофей наконец. Голос

стал тише, но не мягче. — Ты это прекрасно знаешь.

— И что с того?

Он повернул голову, посмотрел на меня. В этом взгляде не было ничего похожего на смущение.

— Он тебе не подходит. Ему двадцать пять, от силы двадцать шесть. Он еще не знает, что

такое настоящая жизнь.

— А вы, значит, знаете, кто мне подходит?

— Нет. Но вижу, кто не подходит.

Закрыла карту.

— Тимофей Александрович, — в голосе, кажется, было все, что я думала прямо сейчас:

усталость, раздражение и что-то еще, чему я не собиралась давать имя. — Вы пациент. Я ваш

лечащий врач. Это единственные роли, которые существуют между нами в этих стенах. Моя личная

жизнь, мои коллеги, мои отношения с ними — все это находится за пределами вашей компетенции.

Полностью и окончательно. Вы меня понимаете?

Он смотрел. Долго.

— Понимаю, — сказал наконец.

— Хорошо.

Я встала, дошла до двери.

— Марина.

Не «Маслова». Не «Пышка». Просто — Марина. Впервые.

Остановилась, но не обернулась.

— Мне не скучно, — сказал он тихо. — Я не поэтому.

Вышла, дверь закрылась за мной без звука.

В коридоре Оля деликатно смотрела в другую сторону. Я прошла мимо поста, свернула в

ординаторскую, налила себе кофе, который не собиралась пить, и встала у окна.

Мне не поэтому.

Прокрутила эти слова несколько раз так же, как прокручивают фразу на иностранном языке,

пытаясь поймать точный смысл. Он имел в виду то, что я думаю? Или я уже начала слышать в его

словах то, что хочу услышать?

Вот оно. Вот то самое, чего я так боялась.

Я поняла это стоя у окна с нетронутым кофе в руках: я думаю о нем слишком часто. Не как о

пациенте с хорошей динамикой и сложным характером. Как о человеке, чей голос я узнаю еще в

коридоре. Чью температуру помню без карты. О ком думаю первым делом, приходя на смену, и

последним — уходя.

Это было не просто лишним. Это было опасным. Поставила кофе на подоконник и взяла следующую

карту. Работа. Только работа.

Но имя — простоМарина, без отчества, без фамилии, тихо и как-то очень

по-своему — уже стояло где-то внутри. И молчало там, как стоит что-то тяжелое и настоящее,

что нельзя просто убрать с дороги.

Новенькую медсестру привели в отделение в понедельник утром.

Я стояла у поста и разбирала результаты анализов, когда в конце коридора появилась старшая

медсестра Валентина Ивановна с молодой девушкой в новом, еще не помятом халате. Я подняла