Чтение онлайн

Соответственно, 4 января 2010 года я направил Джиму Джонсу служебную записку с просьбой созвать совещание высшего руководства в ограниченном составе для обсуждения возможного удара по Ирану без предварительного уведомления. Я хотел обговорить действия, которые мы должны предпринять, чтобы обеспечить наше военное превосходство в Персидском заливе, а также меры, которые необходимы – и не подразумевают применения силы – для продолжения экономического и политического давления на Иран. Я сформулировал в записке ряд вопросов. Если Израиль атакует Иран, следует ли нам поддержать Израиль, либо воспрепятствовать ему, либо не вмешиваться, либо действовать далее самостоятельно (особенно если Израилю не удастся уничтожить иранские ядерные объекты)? Если Иран нанесет ответный удар по Израилю, должны ли мы участвовать в обороне Израиля? Если Иран атакует американские войска и военные объекты либо иным образом посягнет на интересы США в отместку за израильскую агрессию, как лучше отреагировать? Какие меры мы должны предпринять для сдерживания иранцев, чтобы сохранить «тактическое господство» (то есть адекватно ответить на любые действия Ирана и постараться удержать ситуацию под контролем)? Следует ли развернуть наши части в боевые порядки заранее? Как мы отреагируем на перекрытие Залива, на акты терроризма, на манипулирование ценами на нефть и на прочие возможные иранские «отклики»? Многие из этих вопросов для меня обозначили и сформулировали заместитель помощника министра обороны по Ближнему Востоку Колин Кал и его команда; я восхищался их работой и был уверен, что всегда могу на них положиться. Поставленные мною вопросы, увы, на обсуждение не выносились – отчасти, думаю, потому, что последствия утечки информации в этом случае были взрывоопасными, как в переносном, так и в прямом смысле.

Чуть более трех месяцев спустя, 18 апреля, газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала на первой полосе статью, где утверждалось, что в своей январской служебной записке я якобы предупредил: «Соединенные Штаты не имеют продуманной долгосрочной политики по предотвращению создания Ираном собственного ядерного потенциала». Безымянный источник, скромно названный «высокопоставленным чиновником», охарактеризовал мою записку как «тревожный звонок». Судя по всему, анонимный источник не озвучил авторам статьи (Дэвиду Сэнгеру и Тому Шэнкеру) ни один из поставленных мной вопросов, а просто сообщил, что данный документ посвящен политике, стратегии и вариантам военного вмешательства.

Джефф Моррелл уведомил главу аппарата СНБ Дениса Макдоно о публикации прежде, чем та увидела свет; само собой разумеется, Макдоно, Донилон, Бен Роудс (директор по стратегическим коммуникациям СНБ) и прочие сотрудники Белого дома фактически впали в истерику из-за этой статьи, которая допускала, что Белый дом не готов к противостоянию с Ираном. Я счел, что отрицать существование моей служебной записки глупо, и после консультаций с Морреллом, Робертом Рангелом и Макдоно согласился выступить с заявлением для прессы, разъяснить свои мотивы и цели. Национальная пресса уделила статье в «Таймс» пристальное внимание, а вот мое выступление, к сожалению, почти проигнорировала: я сказал, что эта служебная записка вовсе не «тревожный звонок», что в мои намерения не входило кого-либо пугать, я лишь определял следующие этапы оборонного планирования, указывал на проблемы, которые требуют дальнейшего межведомственного обсуждения и поиска политических решений. «В документе содержится ряд предложений, направленных на содействие упорядочиванию и своевременности процесса принятия решений». (Много позднее стали говорить, что будто бы в своей записке я призывал к «сдерживанию» Ирана, а не к тому, чтобы помешать иранцам обзавестись ядерным оружием. Скажу коротко – это неправда.) Статья в «Нью-Йорк таймс» довольно точно указывала на суть дела, однако искажала мои намерения и – к счастью – не затрагивала военные вопросы, о которых я писал.

Через три дня многие из этих вопросов мы обсуждали в Овальном кабинете с президентом, Байденом, Малленом, Джонсом, Донилоном, Бреннаном и Тони Блинкеном, советником по национальной безопасности вице-президента. Я сказал Обаме, что нужно проанализировать последствия внезапного нападения Израиля и провокаций Ирана, ведь и то и другое наверняка потребует военного ответа США в течение минут, максимум – часов. Принципалы почему-то предпочли «замолчать» эти возможности, хотя им не следовало так поступать. Чтобы наилучшим образом подготовиться к любому повороту событий в Заливе, прибавил я, надо к 1 ноября осуществить ряд предупредительных мер, в том числе развернуть вторую авианосную группу, нарастить количество радиолокационных средств и средств ПРО, направить в Залив третий эсминец с системой «Иджис» и перебросить в регион иное необходимое снаряжение и оборудование. Я подчеркнул, что передислокации войск, которые я рекомендую, и возможные политические коллизии нужно обсудить срочно, в частности потому, что перемещения военных частей займут много времени. Обама ответил, что мы должны изучить варианты, но никаких конкретных решений прямо здесь и сейчас он принимать не собирается.

Меня слегка смутили слова, которыми президент закрыл совещание. Своим ближайшим советникам он сказал: «Чтобы не было недоразумений, пусть те из вас, кто намерен писать мемуары, запомнят: я ничего не решаю по Израилю и по Ирану. Джо, вы будете моим свидетелем». Признаться, меня уязвило высказанное вслух подозрение, будто кто-то из нас способен сделать достоянием общественности столь щекотливые темы.

К концу мая мы наконец обсудили последствия возможного нападения Израиля на Иран, хотя и не так досконально, как мне бы хотелось. Администрация при этом, надо отдать ей должное, сравнительно оперативно улаживала вопросы, упомянутые в моей служебной записке. Кроме того, укреплялись наши военные отношения с ключевыми государствами региона, которым мы предоставляли (или продавали) элементы системы ПРО и современное оружие и которых приглашали к более тесному военному сотрудничеству. В начале февраля я прилетел в Турцию, где встретился с премьер-министром Реджепом Тайипом Эрдоганом. В ходе долгой беседы, посвященной ситуации с Ираном, Эрдоган заметил, что любая страна мира имеет полное право использовать атомную энергию в мирных целях, но прибавил, что Ирану следует быть сговорчивее и сотрудничать с МАГАТЭ. Он скептически отнесся к эффективности новых санкций и сказал, что инициатива насчет изъятия иранского низкообогащенного урана еще сохраняет, возможно, свою актуальность. Я согласился с правом любого государства на мирное использование атома – при «надлежащих гарантиях безопасности», – но в своей обычной «изысканно дипломатической» манере предупредил: если иранцы удовлетворят собственные атомные амбиции, распространение ядерного оружия в регионе окажется неизбежным, это повлечет за собой военные действия со стороны Израиля и скорее всего развяжет полномасштабную войну на Ближнем и Среднем Востоке. Я сказал, что экономические санкции необходимы, чтобы заставить Иран вернуться за стол переговоров. Эрдоган явно заинтересовался средствами противоракетной обороны, которые в состоянии обеспечить безопасность Турции, но хотел удостовериться в том, что мы действуем в рамках представлений о «коллективной безопасности», а не реагируем на конкретную угрозу (например на Иран). Мне показалось, мы не слишком хорошо поняли друг друга – Эрдоган, очевидно, опасался так или иначе спровоцировать иранцев.

Совсем другой была моя следующая встреча – с президентом Франции Николя Саркози. Он сильно напомнил мне Рама Эмануэля – такой же коротышка живчик, брызжущий энергией (оба они буквально врывались, а не входили в помещение). Саркози, что называется, с порога сразил меня откровенностью: «Иранцы лгут. И лгали с самого начала». Протянутую Соединенными Штатами руку дружбы в Иране, по его словам, восприняли как проявление слабости. В итоге мы «потеряли очень много времени». Он выразил сожаление, что новые санкции не вступили в силу прошлой осенью, и заметил: «Мы слабы. Это плохо кончится».

В ходе нашей встречи у Саркози вдруг зазвонил сотовый телефон. Он ответил, прикрывая губы рукой, и я понял, что он говорит со своей женой, певицей и бывшей моделью Карлой Бруни. Никогда ранее мне не доводилось видеть, чтобы глава государства прерывал международную встречу ради телефонного звонка супруги. Этот случай, признаю, вызвал немало ехидных и забавных комментариев среди моих сотрудников.

В начале марта я возобновил свой «антииранский тур», посетив Саудовскую Аравию и Объединенные Арабские Эмираты. С наследным принцем и заместителем премьер-министра, а также с королем Абдаллой мы встретились на королевской «ферме» за пределами Эр-Рияда. Я вырос в Канзасе, повидал немало ферм, но саудовская ничуть не походила ни на одну из них. Мы ужинали в шатре, где висели хрустальные люстры, а размеры шатра были таковы, что внутри поместился бы весь цирк братьев Ринглинг [108] и еще осталось бы свободное место. За огромным, в форме подковы столом расселись по меньшей мере сто человек, а угощение, как и на том ужине, который король устроил для нас с Конди Райс несколькими годами ранее в Джидде, насчитывало минимум сорок или пятьдесят перемен блюд, не считая дюжин десертов. Мы с королем сидели во главе стола, места рядом пустовали, а телевизор с громадным экраном прямо перед нами показывал арабскую новостную передачу. На мой взгляд, немного странно смотреть телевизор во время ужина – но потом я понял, что хитрый старый араб нарочно велел включить телевизор, чтобы никто не мог подслушать нашу беседу.

После ужина мы встретились наедине и долго обсуждали Иран; я объяснил, чем руководствовался президент, отказываясь от предложения дружбы и переходя к давлению. Последнее король горячо одобрил, а против первого, к слову, он решительно возражал с самого начала. Когда мы заговорили о санкциях, я предложил обратиться к Китаю, убедить китайцев резко сократить закупки иранской нефти и найти себе нового партнера в лице Саудовской Аравии. Это не была официальная просьба, и король не стал брать на себя каких-либо обязательств. Мы также обсудили модернизацию ракет «Пэтриот» в составе системы ПРО Саудовской Аравии и договорились продолжить обсуждение приобретения более совершенных средств противоракетной обороны. Я пообещал направить в ближайшее время в Саудовскую Аравию главу Агентства по противоракетной обороне с поручением проинформировать короля и его министров о возможностях взаимодействия саудовской системы ПРО с нашей собственной и с системами противоракетной обороны других стран Персидского залива. Еще в беседе мы коснулись модернизации саудовского военно-морского флота.

Король подтвердил готовность Саудовской Аравии заключить сделку общей стоимостью 60 миллиардов долларов, которая, в частности, предполагала покупку восьмидесяти четырех истребителей F-15, модернизацию семидесяти F-15, уже состоявших на вооружении саудовских ВВС, двадцати четырех вертолетов «апач» и семидесяти двух вертолетов «блэкхок». Министры и генералы, заметил король, убеждали его купить русские или французские истребители, но, как мне показалось, он подозревал, что подобная настойчивость вызвана стремлением чиновников и военных набить свои карманы. Абдалла хотел тратить саудовские деньги на приобретение военной техники, а не прятать их в швейцарских банках, потому-то и стремился заключить сделку с нами. Король сказал мне открытым текстом, что рассматривает эту крупную сделку как инвестицию в долгосрочные стратегические отношения с Соединенными Штатами, в сотрудничество наших вооруженных сил на десятилетия вперед. В то же время Абдалла был весьма осторожен в высказываниях по поводу тех форм сотрудничества и военного планирования, которые могут быть восприняты иранцами как акт агрессии.

Затем я отправился в Абу-Даби, где встретился с наследным принцем Мухаммедом бен Заидом аль Нахайяном [109] – «МБЗ», как мы его называли. Это один из самых умных (и самых хитроумных) людей, которых я когда-либо встречал: говорит он тихо и мало и делает большие паузы между фразами. Его мысли относительно других стран Персидского залива и Ирана в частности были оригинальны и полезны. Сначала была короткая общая церемония, всего на несколько минут, а затем мы с принцем вышли во внутренний дворик дворца принца и уединились для конфиденциальных переговоров, которые продлились около часа. Мы обсудили изменение иранской стратегии Обамы (переход к давлению), затронули эффективность санкций (многие иранцы вели бизнес с ОАЭ), дополнительные средства системы ПРО и другие военные возможности Эмиратов.

Любая сделка по продаже арабским государствам относительно современного американского оружия, особенно самолетов и ракет, вызывала болезненную реакцию Израиля. Особенно встревожила израильтян та крупная сделка, которую я заключил с королем Абдаллой. Ситуацию усугубило то, что наши отношения с Израилем и без того были далеки от идеальных. Летом 2009 года администрация, что называется, насела на Нетаньяху, требуя десятимесячного моратория на строительство новых поселений на Западном берегу реки Иордан в качестве стимула для палестинцев, чтобы усадить их за стол переговоров. Между тем строительство поселений в Восточном Иерусалиме, которые израильтяне считают своей территорией, продолжалось. В результате палестинцы отказались от переговоров. В марте 2010 года – как раз когда я беседовал с королем Абдаллой – израильтяне объявили, что будут продолжать строить поселения в Восточном Иерусалиме. Фактически это была пощечина администрации Обамы, тем более оскорбительная, что Байден в то время находился в Израиле с официальным визитом. Госсекретарь Клинтон вскоре после этого предъявила Израилю ультиматум, потребовав, среди прочего, полностью остановить строительство поселений. Разумеется, встреча Обамы с Нетаньяху в Белом доме 26 марта прошла весьма нервозно, и президент в итоге откланялся, сообщив, что обедает с семьей, и оставив Биби кипеть от гнева.