Долгое дело
Шрифт:
— Три с половиной, — уточнил Рябинин.
— Э, всё идёшь по следу?
— Да не по одному. Братцы, сейчас всё объясню…
— Тут мне ребята сухой рыбки подкинули с севера, — засуетился Димка, вытягивая из портфеля длинный и острый свёрток.
— Э, мне геофизик приволок с вулкана обсидианчик. — Рэм Фёдорович из того же портфеля вытащил другой свёрток, тупой и круглый…
Это были они — его геологи.
Из дневника следователя.
Сегодня приходили мои геологи. Расстроили, разбередили… Как вернулся на одиннадцать… Нет, уже на двенадцать лет назад. Как побывал в юности. И мне показалось, что жить я стал не так — жить я стал хуже…
Давно не был в лесу. Давно не видел рассвета. Давно не обращался к себе. Давно не говорил с дочкой тайным бессловесным языком. С Лидой не говорил… Сердце давно не сжималось от гулкого восторга. Давно никого не жалел. Да я давно и не плакал…
Калязина не шла.
Перед допросом Рябинин обычно занимался пустяками — берёг силы; не физические, а какие-то другие, которые могли уходить на необязательные встречи, на ползущие мысли или на случайные нервные вспышки. Он вяло разбирал следственный портфель. И удивился, обнаружив под фонариком пакет с двумя окаменевшими пирожками Лидиной выпечки: он их сразу узнавал по тупым носам и острым спинкам. Эти пирожки остались ещё с мартовского выезда на место происшествия…
В кабинет заглянула женщина, окинув Рябинина рассеянным взглядом, — он тоже посмотрел на неё краем глаза, потому что заглядывали часто: ошибались комнатой, кого-нибудь искали или просто хотели увидеть живого, не телеэкранного следователя.
Рябинин держал пакет, вспоминая тот выезд… Пирожков была ровно дюжина — Лида давала их с расчётом на всю оперативную группу. По два пирожка съели Петельников, Леденцов, судебно-медицинский эксперт и шофёр дежурной машины; по одному съели понятые. Окаменели пирожки Рябинина, который писал протокол осмотра, и ему было не до еды…
Женщина опять заглянула, обежав кабинетик таким взглядом, словно тот был министерским. Теперь Рябинин посмотрел на неё чуть пристальнее, но она захлопнула дверь, заметно смутившись и полыхнув чем-то красным.
Рябинин не знал, что делать с пирожками: съесть их было невозможно, а выбросить то, к чему прикасались Лидины руки, он не мог. Улыбнувшись, Рябинин завернул их и опустил в карман плаща…
Женщина — оказывается, красной у неё была огромная шляпа — в третий раз открыла дверь и опять сумела окинуть крохотный кабинетик широким и высматривающим взглядом, от которого Рябинину и самому показалось, что у него за спиной кто-то стоит.
— Вы кого-нибудь ищете?
— Мне нужен Рябинин, — приятным грудным голосом ответила женщина.
— Я — Рябинин…
Она улыбнулась, как бы извинив его за непонятливость, и повторила:
— Мне нужен следователь прокуратуры Рябинин.
— Я и есть Рябинин, — вновь проявил он непонятливость.
Теперь её рассеянный взгляд остановился на следователе, как сфокусировался, — она старалась понять его слова.
— Вы… Рябинин?
— Да. А что?
Она вдруг покраснела хорошей полнокровной краской, сливаясь лицом с цветом своей шляпы.
— Извините меня ради бога… Я думала, что следователь выглядит чиновником. Представляла вас пожилым, недобрым, обрюзгшим…
— Пока не обрюзг, — буркнул он, тоже слегка краснея.
— Вы похожи на скандинава, — решила женщина.
Она уже была в кабинете: крупная, яркая, породистая. Рябинин сделал неопределённое движение, смысл которого и сам понял не сразу, — подавленное желание встать. Но она села, положив перед следователем повестку, а перед собой — бордовую шляпу, которая заняла полстола. Калязина Аделаида Сергеевна.
Рябинин записывал анкетные данные с каким-то неожиданным удовольствием, словно ему нравился и год её рождения, и её работа, и адрес… Причину этого удовольствия знать он не хотел. Он не чиновник, чтобы копаться. Он и не пожилой — средних лет он. Видимо, добрый — со стороны виднее. И не обрюзг, потому что дома работает с гантелями и резиной. И похож… на этого — на скандинава…
— Причину вызова знаете?
— Разумеется, — вздохнула Калязина. — Недоразумение.
— Недоразумение?
— Скажите, разве я похожа на преступницу? — почти радостно спросила она, уверенная в ответе, потому что теперь была его очередь сделать ей комплимент.
Хорошо взбитые платиновые волосы падали на крупный лоб прямо-таки весенней дымкой. Ярко-малиновые губы большого рта улыбались. Их весёлое напряжение, видимо, передавалось скулам, которые игриво поблёскивали. Сейчас губы должны бы взорваться смехом из-за этого самого недоразумения, в которое впал следователь… Но её прямой длинный нос — видимо, оттого, что она слегка откидывала голову, — был наведён на Рябинина, а взгляд тёмных, чуть запавших глаз нацелен в его зрачки.
Рябинин на несколько секунд потерял себя, бессмысленно разглядывая стол и опять краснея. Похож на скандинава… На двери висит табличка с его именем, в этом кабинетике может стоять только один стол и может сидеть только один человек. Она мило разыграла лёгкую интермедию, на которую он клюнул легко, ибо нет приманки надёжнее лести.
— Перейдём к эпизодам, — сухо ответил Рябинин на её вопрос-призыв.
— Перейдём, — покорно согласилась она.
— Мошенническое гадание супругам Смирновым на совместимость…
— Почему мошенническое?
— Потому что вы их обманули.
— В чём, товарищ следователь?
— Выманили пятьдесят рублей.
— Не выманила, а получила за труд.
— За какой же? — усмехнулся Рябинин, зная, что ирония действует на умных лжецов отрезвляюще, а Калязина была не глупой — он уже видел.
— Я предсказала им длительную совместную жизнь. Если вам не нравится слово «предсказала», то могу выразиться иначе: я дала им умный совет. Неужели умный совет не стоит пятидесяти рублей?
— Этот совет ничего не стоит хотя бы потому, что он плод научной инсценировки.
— Боже мой, — тихо удивилась она, рассматривая Рябинина заново, словно только теперь его увидела. — И это говорит следователь, который сам должен обладать пониманием психики, предвиденьем, интуицией. Узнали же вы без всякой науки, что я неглупая…
Рябинин повернулся к окну, — ему нестерпимо захотелось глянуть на улицу. Там было всё в порядке… И с домами, и с транспортом, и с пешеходами. Он посмотрел на Калязину, чувствуя подступающее раздражение…
Кто сказал, что с умным человеком приятно беседовать? Чем выше организовано существо, тем оно противнее. Как симпатичен цветок! Но животное уже менее приятно. А про человека и говорить нечего. И чем умнее он, тем отвратительнее. Не зря же все любят детей, животных, дурачков, — они милы своей глупостью.
И промелькнуло, исчезая…
…Умный человек — неприятен. Опытный — несимпатичен. Сильный опасен…
Рябинин суетливо выдернул протокол с показаниями Смирнова и неприязненно сказал: