Чтение онлайн

Он так и не ответил, как всегда запоздало удивившись этому исчезнувшему мигу, после которого ничего не осталось — будто самолёт пролетел. Рябинин пошевелил бумаги, потому что его вопросы кончились. Вот только каракулевая шуба…

— Пальто у женщины покупали? — как бы между прочим спросил он, сообщив интонацией, что это пальто к допросу не очень и относится.

— Я смотрела шубу, а не пальто.

Не скрыла, а могла бы: опознания не было.

— Купили?

— Не подошла. Откуда вы знаете про шубу?

Рябинин повертел заявление хозяйки этой шубы, усмехнулся и положил его в папку, — женщина запуталась в каракуле.

— Работа у нас такая, — банально ответил он и посмотрел на Калязину…

Рябинину показалось, что по её лицу скользнула короткая тень, словно за окном пролетела птица; но никакой тени не было — он знал, что её не было, как не было и птицы за окном. Он хотел оживиться, хотел ринуться за этой незримой тенью и найти то, что всё-таки бросило её на лицо Калязиной… Но сознание, здравое сознание не признало незримой тени от несуществующей птицы, — хозяйка шубы ясно написала, что произошла ошибка. Да вроде бы и другие эпизоды не имели состава преступления.

— В моих действиях нет состава преступления, потому что я не допускала обмана, — подтвердила она его мысль.

— Посетили адвоката?

— В порядке необходимой обороны.

Нет, не посетила, — видимо, она знала уголовный кодекс не хуже адвоката.

— Сергей Георгиевич, а почему следователи ищут только плохое и не замечают хорошее?

— Что я не заметил хорошего?

— Вы собрали лишь те случаи, где за услуги я брала деньги. А где не брала?

— Такие эпизоды мне неизвестны.

— А я вам сообщу. Гражданке Сидоркиной я достала гарнитур, добавив двести сорок рублей своих собственных.

— Почему добавили?

— Пожалела её.

— Хорошо, вызову Сидоркину.

— Я всегда стараюсь помогать людям.

— За деньги?

— Сергей Георгиевич, — с особой теплотой заговорила она. — Я брала деньги с частных лиц, и брала их за советы. Вы же берёте деньги с государства, и берёте их за бесполезные допросы.

Рябинина удивило не хамство — удивил точный расчёт: она сказала эти слова лишь после его, казалось бы, тайного решения о ненаказуемости её пророчеств. И только теперь он почувствовал, что перед ним сидит всё-таки преступница.

— Вот как вы заговорили, — тоже с теплотой сказал Рябинин. — Надеетесь выйти сухой из воды?

— Я надеюсь на законность.

— Но ведь кроме формального состава преступления и вашей безупречной логики существует совесть. Людей-то вы всё-таки обирали?

Она с готовностью заулыбалась, словно ждала упоминания о совести.

— Если бы я давала советы бесплатно, их бы не ценили.

— Почему же?

— Настоящий товар стоит денег.

— Неужели никто не усомнился в вашем товаре?

— Товарищ следователь, да я выйду на улицу, встану, протяну руку, и мне будут класть в неё тройки и пятёрки.

— Ага, и десятки.

— Не верите вы, Сергей Георгиевич, в нашего человека, — вздохнула она.

Рябинин поднялся взглядом с её подвижных губ к нацеленному носу, потом, как-то минуя глаза, к просторно-философскому лбу и остановился на платиновом нимбе волос — Калязина была красива. И от этой красоты ему вдруг так стало противно, что он откровенно поморщился:

— Я вас ещё вызову…

Автобус покачивало. Петельников старался не шевелиться и стоял как привинченный к полу. И всё-таки старушка не удержалась:

— Господи, с утра хлещут…

На остановке он спрыгнул и пошёл в прокуратуру пешком.

Инспектор ехал с обыска. Самогонщица выхватила из шкафа бутыль с бледно-ржавой жидкостью и уронила её на пол с радостными словами «Ой, простите!» Это «простите» она бросила раньше, чем бутыль. Прежде чем разлететься на крупные куски, бутыль задела стол, поэтому добрая половина жидкости ещё в воздухе вылилась на инспектора, пропитав брюки и даже попав в ботинок. Теперь самогон испарялся.

Петельников отшагал два квартала и у тополей свернул на асфальтовую дорожку к прокуратуре, вдыхая пропадающий запах почек, который ещё остался на бледно-салатных листочках, — дух смолы и мёда. Между тополями и зданием было что-то вроде скверика: стояло несколько свежевыкрашенных скамеек, и тянулась узкая рабатка с крепкими стрелами-листьями ирисов. Цветы будут синими: комендант Александр Иванович сажал только синие.

Инспектор прошёл мимо небольшой толпы женщин — человек десять сгрудилось у скамейки. Он прошёл бы мимо, потому что в здании жила не одна организация и люди всегда роились у входа. Он наверняка прошёл бы мимо, потому что десять женщин могут образовать толпу ради пары босоножек. Но Петельникова остановил голос, который шёл из центра этого людского скопища и который он где-то слышал.

Инспектор вернулся и тронул локоть девушки, стоящей чуть в стороне:

— Что дают?

— У человека дом в пригороде сгорел, — сердито ответила она. — Два рубля я пожертвовала.

— А я три, — с готовностью объяснила вторая девушка. — Осталась, бедняжка, в чём была…

Пожилая женщина повернулась к ней и, вытирая глаза, тихо возмутилась:

— При чём тут «в чём была»? У неё муж в доме сгорел.

— Я пятёрку пожертвовал, — сказал мужчина; был-таки здесь и один мужчина.

Петельников слегка протиснулся…

На скамейке сидела дама средних лет с красными веками, опухшими губами и почему-то мокрой причёской, словно её только что окатили из пожарного шланга. Она нервно комкала платок и рассказывала обессиленным голосом:

— Пришла я утром на пепелище… От него ещё пар идёт. Стала разгребать золу. И вижу — кость, да не одну. Моего Андрея косточки… Захотелось мне упасть в золу и задохнуться её гарью…

Петельников узнал: Калязина, Аделаида Сергеевна, с которой он сталкивался по заявлению о пропаже каракулевой шубы.

— И вдруг из золы, из этого праха…

— Она обвела взглядом напряжённые лица и остановилась на инспекторском — самом напряжённом, самом сочувствующем.

— Ну, и? — подбодрил он.