Чтение онлайн

Мы с Волшебной Горлянкой уже переболели испанкой и больше не могли заразиться. Но Эдвард избежал первой волны заболевания. Я уже была на восьмом месяце беременности, и мы боялись за ребенка, поэтому в доме принимались самые строгие меры гигиены. Если мы с Эдвардом покидали дом, он надевал маску и избегал людных кафе и ресторанов. Но несмотря на все предосторожности, он все-таки заболел, и я развернула бурную деятельность, чтобы помочь ему выздороветь, — к тому времени у меня уже было все необходимое, чтобы ухаживать за больным. Мы кипятили воду с добавлением камфоры и эвкалипта, заставляли его пить горячий чай и отвар горьких китайских трав. У нас всегда были наготове мокрые полотенца, чтобы сбить жар, но большую часть из них Эдвард отвергал, утверждая, что у него легкие симптомы. Он считал, что в этом нет ничего удивительного, так как не относил себя к молодым и здоровым, которые подвергаются наибольшей опасности. Он пролежал в постели всего день и хвастался, что грипп оказался не страшнее обычной простуды. К нашему облегчению, он быстро поправился. Теперь он тоже был защищен от эпидемии, и нам можно было не волноваться, что мы заразим нашего ребенка.

В холодный солнечный январский день родилась наша дочка. В тот же день открылась Парижская мирная конференция, и мы решили, что это знак — наша дочь будет спокойным ребенком. Это оказалось правдой. Волосы у нее были светлые, и она больше походила на Эдварда, чем на меня. Она смотрела на нас светло-карими глазами, а на ее головке топорщились пучки светло-каштановых волос. Я заявила, что завиток у нее на затылке в точности как у меня, как и бледно-синее родимое пятно на крестце, которое встречалось у многих китайских младенцев. Изгибы и мочки ее нежных, похожих на листики ушек тоже были такими же, как у Эдварда. В круглом подбородке я узнала свой. Эдвард сказал, что, когда малышка хмурится во сне, она похожа на меня в состоянии беспокойства. А я заметила, что, когда девочка раздувает ноздри, она начинает напоминать Эдварда в предвкушении еды. Эдвард заявлял, что она — самая совершенная копия самой совершенной женщины из когда-либо живущих. И купаясь в волнах его наполненной любовью нежности, я попросила его выбрать имя для девочки. Он думал над ним два дня, а потом сказал, что имя должно быть частью нашего нового семейного наследия. Она не должна иметь фамилию Боссон.

— Ее будут звать Флора, — наконец решил он. — Вайолет и малютка Флора, — нежно укачивая на руках спящую девочку, он поднес ее лицо ближе к своему. — Моя маленькая Флора.

Я не подала виду, но меня поразило его решение. Куртизанок всегда называли «цветами». Всю свою жизнь я питала смешанные чувства к собственному имени. Моя мать любила фиалки — именно те, невзрачные полевые цветы, которые так легко растоптать и которые растут как сорняки. За прошедшие годы я меняла свое имя на Виви, Зизи и еще множество других прозвищ. Но мое настоящее имя — Вайолет, «фиалка» — вернулось ко мне. Оно будто было моей судьбой. Я не могла навсегда его изменить. На другой день в библиотеке я слушала оперную арию — самую прекрасную из всех. В брошюре, которая прилагалась к пластинке, я прочла, что это ария Виолетты, куртизанки, «увядающего цветка».

Эдвард мелодично пропел своим тенором:

— Фло-о-ра! О милая Фло-о-ра! Росинка на рассве-е-те! Бутон розы после полу-у-дня… Посмотри ей в глаза! — воскликнул он. — Посмотри, как она встрепенулась, когда я произнес ее имя. Она уже его понимает. Малышка Флора! Малышка Флора!

Как я могла попросить его выбрать другое имя?

Мы не могли даже на короткое время расстаться с нашей малышкой, поэтому решили, что она останется с нами, а не будет находиться в детской с няней. Ночью я просыпалась от ее тихих жалоб и сопения, поднимала ее из колыбельки, стоящей с моей стороны кровати, и прикладывала к груди. Я тихо ей напевала:

— Фло-о-ра, милая Фло-о-ра, росинка на рассве-е-те, бутон розы после полу-у-дня…

Она затихала, а ее сонный, рассеянный взгляд встречался с моим, и она смотрела на меня. В этих кратких мгновениях узнавания я нашла свое истинное счастье.

Март 1919 года

В марте в Шанхай снова вернулась испанка.

— Война закончилась, и болезнь тоже должна закончиться, — сказала Волшебная Горлянка.

Все говорили, что эта волна еще сильнее предыдущей. Меньше людей заразилось, но те, кто заболел, страдали гораздо сильнее и умирали быстрее.

Эдвард, Волшебная Горлянка и я сама уже справились с испанкой, и мы радовались, что находимся вне опасности. Но малышка Флора, которой было всего два месяца, еще никогда и ничем не болела, поэтому мы были предельно осторожны. Мы потребовали, чтобы каждый, кто выходит из дома, надевал марлевую маску. Перед тем как войти в дом, нужно было выбросить использованную маску в специальный горшок перед дверью, чтобы потом маски прокипятили, окунули в раствор с камфорой и снова использовали. Когда мы брали Флору на прогулку, мы завешивали коляску пропитанной камфорой марлей. Мы избегали людных мест. Всюду появились большие надписи, предупреждавшие, что те, кто плюет, кашляет или сморкается в публичных заведениях или в трамваях, будут подвергаться крупным штрафам. Две академии для мальчиков и одна академия для девочек закрылись из-за вспышки заболевания в общежитиях. Вдоль улицы Бурлящего Источника пестрели вывески с рекламой средств, способных предотвратить грипп или излечить его. Из них мы узнали, что, для того чтобы избежать болезни, лучше всего восемь раз в день принимать «Эликсир доктора Чу», полоскать горло «Снадобьем миссис Паркер» или купаться в горячей луковой воде. А тем, кто уже заболел, следовало оставаться в постели и пить спиртное: лучше всего — качественный виски.

Две недели спустя мы узнали, что в Международном сеттльменте погибло всего около сотни иностранцев и по меньшей мере половину из них составляли японцы. Снова открылись школы. На обочинах не лежали груды мертвых тел, только кучи непроданных масок. Мы потеряли осторожность и перестали беспокоиться.

И когда несколько дней спустя у Эдварда начался насморк, он первым сказал, что ему не стоит подходить к малышке Флоре. В любом случае аппетита у него тоже нет, и ужинать с нами он не будет.

И так как я легко могла подхватить от него простуду, в ту ночь мы спали отдельно — каждый в своей спальне. Слуга Эдварда, Маленький Рам, поставил на его прикроватный столик стакан с виски. На следующее утро, когда я вошла в комнату к Эдварду, меня охватило беспокойство — глаза у него покраснели, а сам он был чрезвычайно бледен, лицо покрылось испариной. Он заявил, что просто вечером было влажно, поэтому он вспотел. Но на самом деле погода стояла довольно прохладная. Он кашлял так, будто задыхался, и объяснял это тем, что над Нанкинской дорогой стояли тучи пыли из-за снесенных зданий. От сильного кашля у него разболелась голова.

— Это китайская болезнь, — шутил он. Американцы и британцы называли «китайской болезнью» все, что угодно: от расстройства желудка до загадочных недугов, особенно тех, что нередко приводили к смерти.

Когда после полудня я снова заглянула к Эдварду, жар у него только усилился. Он так жестоко кашлял, что едва мог дышать, и не держался на ногах.

— Я уже говорил тебе: это шанхайская болотная лихорадка, — попытался он пошутить. — Прошу тебя, не волнуйся. Я собираюсь принять холодную ванну.

Через час он попросил меня вызвать доктора из Американского госпиталя, чтобы тот выписал ему лекарство от кашля. Ему потребовалась помощь двух слуг, чтобы вылезти из ванны и вернуться в постель.

К нам прибыл доктор Алби. Волшебная Горлянка сразу его узнала.

— Король Преисподней, — сказала она и пообещала, что пошлет за тем же самым китайским доктором, который лечил нас, когда мы заболели. Он, скорее всего, принесет лекарства лучше, чем у этого доктора, который говорит, что мало чем можно помочь, и только постукивает по ногам и сгибает пальцы.

Я заверила его, что Эдвард переболел гриппом во вторую волну эпидемии, так что это, должно быть, какая-то другая болезнь. Может, тиф? Он заглянул Эдварду в рот, тщательно осмотрел его нос и уши, ощупал шею, постучал по спине и внимательно его прослушал, а потом авторитетно заявил:

— У пациента воспаление аденоидов.

Он отлил из большой бутыли в маленькую настойку опия и дал Эдварду одну дозу, чтобы облегчить кашель, затем дал еще аспирин от горячки. Он также прописал менять больному простыни, потому что это принесет ему облегчение и ускорит выздоровление. Чтобы больному стало легче дышать, он шприцем убрал часть мокроты. Пока доктор готовил инструменты для этой процедуры, он сказал Эдварду, что беспокоящие его аденоиды нужно будет удалить сразу же, как только он оправится от болезни.