Чтение онлайн

– Ах, эти люди нейдут в счет! Большинство из них думало только о выгодной женитьбе на богатой вдове…

– Видишь, этими словами определяется, преграда, которая удерживала меня от ухаживания за тобою: ты – богатая вдова, у меня же нет никакого состояния. Лучше умереть от несчастной любви, чем быть заподозренным светом, а, главное, обожаемой женщиной в корыстных видах, в которых ты сейчас обвинила толпу претендентов на свою руку.

– О, ты мой гордец, мой благородный, несравненный! Разве я в состоянии приписать тебе хоть что-нибудь мелочное, низкое…

– Откуда такое доверие? В сущности ты знаешь меня очень мало.

И мы продолжали выспрашивать друг друга в таком же духе. За вопросом: "с которых пор" началась наша любовь, последовали объяснения: "почему?" Мне прежде всего понравилась в нем откровенность его отзывов о войне. То, о чем а думала про себя, что перечувствовала, затаив ото всех свои чувства, было продумано им еще основательнее, перечувствовано еще сильнее, чем мною, а, главное, высказано совершенно без утайки. Я же была уверена, что ни один военный может разделять моих мнений и уж ни в каком случае не станет явно обнаруживать своего отвращения к ужасам войны. Таким образом, я увидела, насколько его личные качества возвышались над интересами его сословия и насколько перерос его ум воззрения современного большинства. Это создало, так сказать, основу моей возвышенной любви к нему. Кроме того, у нас обоих нашлось еще многое, что мы и отвечали друг другу на вопрос: "почему?" Меня пленила и его красивая, благородная наружность, и кроткий голос, в котором однако сказывалась твердость характера; я полюбила его потому, что сам он был таким любящим сыном, потому что…

– Ну, а ты за что полюбил меня? – прервала я перечень его достоинств.

– О, по тысяче и одной причине!

– Послушаем. Сначала приведи мне эту тысячу.

– Полюбил я тебя за великое сердце, за крошечную ножку, за блестящий ум, за кроткую улыбку, за тонкую шутливость, за белую ручку, за женское достоинство, за чудесные…

– Довольно, довольно! Неужели ты дойдешь до тысячи? Нет, скажи уж мне скорее одну последнюю причину.

– Она проще всех, так как совмещает в себе все остальные. Я люблю тебя, Марта, потому что люблю тебя. Вот почему!

С Пратера я прямо поехала к своему отцу.

Новость о моей помолвке должна была, разумеется, повлечь за собою неприятные объяснения, но я предпочла не уклоняться от них, а напротив, пойти им навстречу сейчас же, сию минуту, пока находилась еще под свежим впечатлением своего завоеванного счастья. Отец мой, любивший поздно вставать, сидел за завтраком, читая утренние газеты, когда я вошла в его рабочий кабинет. Тетя Мари была тут же и тоже за чтением.

Когда я довольно торопливо вошла в комнату, папа с удивлением поднял глаза от своей "Presse", а тетка положила на стол "Fremdenblatt".

– Марта, так рано? И в амазонке, – что это значит?

Я обняла их обоих и сказала, бросаясь в кресло:

– Это значит, что я сейчас каталась в Пратере, где произошло нечто такое, что я хочу немедленно вам сообщить. Поэтому я даже не поехала домой переодеться…

– Вероятно, что-нибудь действительно важное и безотлагательное? – спросил папа, закуривая сигару. – Рассказывай; нам очень интересно знать.

Критическая минута наступила. Следовало ли мне начать издалека, с различными вступлениями и оговорками? Нет, лучше высказать все сразу с решимостью пловца, бросающегося одним прыжком в воду.

– Я выхожу замуж…

Тетя Мари всплеснула руками; отец нахмурился.

– Надеюсь однако, – начал он, – что твой выбор не…

Но я не дала ему кончить.

– Я выхожу за человека, которого люблю всем сердцем, глубоко уважаю и который, надеюсь, сделает меня вполне счастливой. Мой жених – барон Фридрих фон Тиллинг.

Отец вскочил с места.

– Дождались таки! И это после всего, что я говорил тебе вчера…

Тетя Мари покачала головой.

– Я желала бы для тебя другого мужа, – сказала она. – Тиллинг, во-первых, не партия: у него, говорят, ничего нет; во-вторых, его правила и взгляды кажутся мне…

– Его правила и взгляды сходятся с моими, а искать так называемой "партии" я не намерена… Отец, дорогой отец, не принимай этого в дурную сторону! Не отравляй мне высокого счастья, которым в настоящую минуту переполнено мое сердце. О. мой добрый, любимый, старый папочка!

– Но, дитя мое, – отвечал он, несколько смягчившись, потому что дочерняя ласка всегда имела свойство обезоруживать его, – ведь я хлопочу о твоем же счастье. Разве ты можешь быть счастливой с военным, который не предан своему делу, как следует каждому истинному солдату – душой и телом?

– Тебе не следует вовсе выходить за Тиллинга, – поддакнула отцу и тетя Мари. – Его мнения о военной службе меня, положим, не касаются, но я не могла бы найти счастья в замужестве с человеком, который так непочтительно отзывается о Иегове древней библии.

– Позволь тебе заметить, дорогая тетя, что ведь не ты выходишь замуж за Фридриха Тиллинга.

– Вольному воля, спасенному рай, – заметил со вздохом отец, садясь на прежнее место. – Тиллинг, конечно, выходит в отставку.

– Об этом мы пока еще не говорили. Для меня это, разумеется, было бы приятнее, но я боюсь, что он не согласится.

– Когда я подумаю, что ты отказала в своей руке князю, – вздохнула тетя Мари, – и что теперь, вместо того, чтобы возвыситься, тебе предстоит спуститься по ступеням общественной лестницы.

– Как вам не грех огорчать меня, а вы еще говорите оба, что я вам так дорога! Сегодня – в первый раз после смерти бедного Арно – я приехала к вам сказать, что совершенно счастлива, спешила поделиться с вами своей радостью, а вы, вместо того, чтобы разделить ее, только всячески стараетесь отравить мне счастливые минуты! И какие же аргументы приводятся вами против избранника моего сердца? Тут замешаны и милитаризм, и библия, и социальная лестница!

Полчаса спустя, мне удалось однако немного умиротворить своих стариков. Судя по вчерашней сцене в моей гостиной, я ожидала более энергического отпора со стороны отца. Может быть, если б ему пришлось восставать только против моей склонности, против одного намерения выйти за Тиллинга, старик выказал бы больше настойчивости, но в виду "совершившегося факта" он совершенно спасовал, понимая всю бесполезность дальнейшего сопротивления. Или, пожалуй, его подкупило чувство невыразимого счастья, которое он читал в моих блестевших глазах, улавливал в растроганном тоне моего голоса? Так или иначе, но когда я собралась уходить, отец крепко поцеловал меня в щеку и обещал заехать ко мне в тот же вечер, – повидаться со своим будущим зятем.

Очень жаль, что в красных тетрадках не упомянуто ничего о том, как прошел остаток этого памятного дня. Подробности забылись мною за давностью времени; я знаю только, что то были чудные часы.

К вечернему чаю у меня собрался весь семейный кружок, и я представила Фридриха Тиллинга родным, как своего жениха.

Роза и Лили были в восторге. Конрад Альтгауз крикнул: "Браво, Марта!" – Тебе Лили, следует брать пример со своей старшей сестры". Отец или победил свою прежнюю антипатию к моему возлюбленному, или ему удалось замаскировать ее из любви ко мне; по крайней мере, он держал себя приветливо и не обнаруживал ничем своего недовольства; тетя Мари была растрогана…