Чтение онлайн

– Скорее за доктором, за акушеркой! – приказал Фридрих вбежавшей горничной. Потом он бросился на колени возле постели и припал губами к моей беспомощно свесившейся руке.

– Жена моя, бесценное сокровище!… И теперь, в такую минуту я должен уехать!

Я не могла говорить. Сильнейшая физическая боль, какую только можно себе представить, крутила и корчила мое тело, при чем душевная пытка обострялась еще сильнее. "Он должен уехать как раз теперь!" И я хорошо понимала, чего это стоило ему.

Вскоре явились доктор и акушерка, и тотчас принялись ухаживать за мною. В то же время Фридриху пришлось доканчивать свои сборы в поход. Покончив с укладкой вещей, он вернулся в спальню и, схватив врача за руки, заговорил умоляющим тоном:

– Доктор, доктор, обещайте мне спасти ее! А потом прошу вас, телеграфируйте мне туда-то и туда-то. – Он назвал станции, которые им приходилось проезжать. – Ведь вы обещаете, не так ли?… А если б положение больной сделалось опасным… Но, впрочем, что ж из этого? – с отчаянием прервал себя Фридрих. – Даже в случае крайней опасности я все-таки не могу вернуться.

– Да, вам должно быть тяжело, барон, – отвечал доктор. – Но успокойтесь, – пациентка молода и сильна… Сегодня к вечеру, надеюсь, все кончится благополучно, и вы получите успокоительный депеши.

– Вы, конечно, будете посылать мне благоприятные известия, так как я, несмотря ни на что, должен продолжать свой путь… – с горечью возразил мой муж. – Но я хочу знать всю правду! Слышите, доктор, я требую, чтобы вы дали честное слово, нерушимую клятву чести сообщить мне всю истину без смягчений. Только на этом условии успокоительные известия могут действительно успокоить меня, иначе я ничему не поверю. Итак поклянитесь мне!

Врач охотно дал требуемое обещание.

"О, мой бедный, бедный муж!" – Эта мысль вонзилась мне в сердце, как острый нож. – "Пожалуй, ты сегодня же узнаешь, что твоя Марта умирает, но тебе нельзя будет вернуться закрыть ей глаза… Тебя ждет более важное дело – поддержание прав Аугустенбурга, которого нужно посадить на герцогский трон". – Фридрих! – произнесла я вслух.

Он бросился ко мне.

Тут как раз пробили часы. Нам оставалось еще несколько свободных минут перед разлукой, но и те были отняты у нас: со мной опять сделался приступ невыносимых болей, так что вместо слов прощанья я могла только охать.

– Уходите, барон, – вмешался доктор. – Лучше скорее прервать тяжелую сцену. Всякое волнение опасно для больной.

Фридрих наскоро поцеловал меня и опрометью выбежал из спальни. Мои громкие стоны и последнее слово доктора: "опасно" напутствовали его.

Каково было ему выступать в поход! Что таил он на душе, в эти горькие минуты? А, между тем, на другой день в местной газете появилась такая заметка о выступлении драгун из Ольмюца:

"Вчера -ский драгунский полк, при громе музыки и с развернутыми знаменами, выступил из нашего города, чтобы завоевать себе свежие лавры в опоясанной морем братской стране. В рядах войска было заметно радостное воодушевление; лица военных пылали отвагой, глаза блестели нетерпением скорее отличиться, потешить молодецкую удаль и т. п…"

Перед своим отъездом мой муж успел еще телеграфировать тетке о том, что я нуждаюсь в ее уходе, и, несколько часов спустя, она приехала к нам. Добрая старушка нашла меня без сознания и в большой опасности. Много недель провела я между жизнью и смертью.

Ребенок мой умер в тот же день, как родился. Душевное потрясение не прошло мне даром. Мой организм ослабел как раз в такое время, когда ему было нужно собрать все силы для того, чтобы преодолеть жестокие физические страдания и вынести страшное напряжение. Одним словом, еще немного – и меня бы не стало.

Доктор, согласно данному им клятвенному обещанию, был принужден сообщить моему несчастному мужу о смерти новорожденного и крайне опасном состоянии родильницы. Что же касается известий, получаемых от него с дороги, то мне их не передавали; я никого не узнавала и бредила день и ночь. Странный был это бред. У меня сохранилось о нем слабое воспоминание, но передать его словами невозможно. В ненормальном хаосе мыслей, осаждающих воспаленный мозг, создаются такие понятия и представления, которым нет имени на языке, приспособленном к правильному мышлению. Мне помнится только одно: что свои болезненные фантазии я пыталась занести в красные тетрадки, что оба роковых события – войну и свои роды – я перепутывала между собою. Мне мерещилось, будто бы пушки и холодное оружие – я особенно ясно чувствовала удары штыков – служили орудием моего разрешения, а я сама лежала на земле и меня старались отбить одна у другой две враждующие армии… Что мой муж отправился в поход, это я отлично помнила, но он представлялся мне в виде мертвого Арно, тогда как Фридрих стоял у моей постели, переодетый сиделкой, и гладил рукою серебряного аиста. Каждую минуту я ожидала, что вот-вот к нам прилетит граната, лопнет и разорвет нас всех в куски: меня, Арно и Фридриха, чтобы ребенок мой мог родиться на свет и царствовать над "Данцигом", "Шлезштейном" и "Гольмарком"… И это причиняло мне нестерпимую боль, и, главное, было совершенно не нужно… Между тем, где-нибудь да находился же такой человек, который мог все это переделать и прекратить. Невыносимая тяжесть, давившая мне грудь и угнетавшая все человечество, должна была скатиться прочь по одному его слову. И я изнывала от желания броситься к ногам этого неизвестного и молить его: "Помоги нам, сжалься, помоги ради справедливости! Долой оружие, долой!"

С этим возгласом я вернулась в одно утро к сознанию. Отец и тетка стояли в ногах моей кровати, и первый поспешил сказать успокоительным тоном:

– Да, да, дитя мое, успокойся, – оружие положено…

Возвращение к самочувствию после долгого беспамятства – удивительная вещь сама по себе. Прежде всего испытываешь радостное изумление, сознавая себя живым, а вслед затем является тревожный вопрос самому себе: "кто же я такой?…"

Память тотчас подсказала мне ответ, и в ту же минуту радость бытия сменилась для меня душевной мукой. Я была больная Марта Тиллинг, мой новорожденный умер, а мужа услали на войну… Но давно ли это произошло?… Тут я стала в тупик.

– Жив ли он? Есть ли письма, депеши? – были мои первые слова.

За время моей болезни накопилась целая пачка писем и телеграмм, полученных от Фридриха. Большею частью они были наполнены вопросами о моем положении и просьбами посылать ему известия ежедневно, по возможности ежечасно. Это, конечно, было мыслимо только в тех случаях, когда мой муж со своим полком останавливался в местностях, имевших телеграфное сообщение.

Мне не позволили тотчас просмотреть его писем, опасаясь, чтобы это чтение не взволновало меня. Едва опомнившись от бреда, я прежде всего нуждалась в спокойствии. Одно только могли сообщить мне: Фридрих до сих пор оставался невредим. Он участвовал уже во многих удачных сражениях, и война должна была скоро кончиться; неприятель держался уже только на одном Альзене, а когда тот будет взят, наши войска вернутся домой, покрытые славой.

Так говорил отец, стараясь меня утешить. А тетя Мари передавала мне историю моей болезни. Целые недели прошли с того дня, когда она приехала в Ольмюц; в тот же день Фридрих выступил в поход, а мой ребенок родился и умер… Это я еще немного помнила, но что было после: приезд отца, известия от Фридриха и самый ход моей болезни… тут уже память отказывалась мне служить. Только теперь я узнала, что едва не умерла. Врачи уже отказались от меня, и папа был вызван проститься со мною перед смертью. Фридриху добросовестно сообщали все эти дурные вести обо мне, но также и хорошие. Вот уже несколько дней, как врачи подают надежду, и, вероятно, телеграммы о том находятся в настоящее время в руках Тиллинга.

– Да, если сам он еще жив, – заметила я с тяжелым вздохом.

– Не греши, Марта, – уговаривала меня тетя, – милосердый Бог и Его святые угодники спасли тебя по нашим молитвам уж, конечно, не для того, чтоб послать тебе такой страшный удар. Вот увидишь: муж твой останется жив. Недаром я молилась за него с таким же усердием, как и за тебя; уж ты можешь мне поварить. А потом я послала ему освященную ладонку… Да нечего пожимать плечами! Ты вот не веришь в это, но все-таки вреда от таких вещей нет никакого, а сколько было примеров, что они помогали… Ты сама служишь мне доказательством, как много значит заступничество святых. Когда тебе было особенно плохо, так что почти наступал твой конец, – вот ей-богу – тут я обратилась с молитвой к твоей покровительнице, преподобной Марте…