Чтение онлайн

– Неужели ты думаешь, папа, что – если нашим войскам придется выступить – я буду интересоваться такими вещами, как австрийская территория, шлезвиг-гольштинские права и незаконный захват их со стороны Дании? Для меня важно одно: опасность для жизни моих близких, а она не уменьшится от того, но какому поводу будет затеяна война.

– Судьбы отдельных лиц не берутся в расчет при мировых событиях, милое дитя. Если вспыхнет война, все вопросы о том, кому пришлось пасть, кому остаться невредимым, должны умолкнуть перед одним вопросом великой важности: что может выиграть, или потерять при этом родная страна? Если мы подеремся с датчанами, нам нечего терять; за то мы можем расширить нашу власть в германском союзе. Вот кабы Габсбургам отвоевать себе никогда принадлежавшее им достоинство германских императоров! И это было бы вполне справедливо: Австрия – самое значительное государство в союзе; гегемония за нами обеспечена, но этого мало… Я приветствовал бы войну с Данией, как весьма благоприятный случай не только смыть позор наших поражений в 59-м году, но и добиться такого положения в германском союзе, которое щедро вознаградило бы нас за потерю Ломбарды – и кто знает? – настолько расширило бы наше могущество, чтобы Австрия без труда отняла назад эту провинцию.

Я взглянула на Фридриха. Он не принимал участия в нашем разговоре, а шутил с моей сестрою Лили, заставляя ее смеяться до упаду. Сердце у меня мучительно заныло, в голове проносились отрывочные, горькие мысли и каждая из них по своему терзала душу: война… и вдруг он, мой ненаглядный, жизнь моя, идет в поход… пожалуй, его искалечат, застрелят… Пожалуй, мой ребенок, появление которого Фридрих приветствовал с таким восторгом, родится на свет сиротою. Разрушено, разбито наше едва расцветшее счастье, обещавшее так много в будущем! Опасность лишиться его – на одной чаше весов, а на другой? Возвышение Австрии в германском союзе, освобождение Шлезвиг-Гольштинии – "свежие лавры в венце нашего победоносного войска", т. е. несколько трескучих фраз в училищных лекциях и прокламациях, обращенных, к армии… да еще и то сомнительно: ведь если мы имеем шансы одержать победу, точно так же может постичь нас и поражение… И ради сомнительного блага отечества придется страдать не мне одной, а многим тысячам других людей в нашей и вражеской земли. Ах, зачем подвергать себя этому, нельзя ли как-нибудь отклонить грозящую беду? Что, если б все разумные, добрые, справедливые люди сплотились вместе и устранили страшное бедствие соединенными усилиями?

– Скажите, пожалуйста, – обратилась я к министру, – неужели дела так плохи? Разве вы, министры и дипломаты, не сумели уладить недоразумений мирным путем и помешать раздору?

– Неужели вы полагаете, баронесса, что на нашей обязанности лежит поддерживать вечный мир? Конечно, это была бы прекрасная миссия, но, к сожалению, неисполнимая. Мы призваны только поддерживать интересы государства, которому служим, и царствующей династии; признаны препятствовать уменьшению их могущества и добиваться возможного преобладания, зорко охранять честь страны и мстить за причиненный обиды…

– Иными словами, – перебила я: – действовать по правилам войны: как можно больше вредить врагу, т. е. всякому иноземному государству, а когда начнется раздор, все время настойчиво утверждать, что правда на вашей стороне, хотя бы сами вы были убеждены в противном, не так ли?

– Ну, конечно…

– И стоять на своем до тех пор, пока разъяренные противники не потеряют терпения и не начнут драки? – дополнила я. – Но ведь это отвратительно!

– Да какой же иной исход найдете вы? Как же иначе решать международные споры?

– А как решаются процессы частных лиц в благоустроенном обществе.

– Путем суда. Только народы ему не подчиняются.

– Как и дикари, – подоспел мне на выручку доктор Брессер. – Ergo народы еще недостаточно цивилизованы и своих взаимных отношениях и, разумеется, пройдет еще много времени, прежде чем будет учрежден международный третейский суд.

– До этого никогда не дойдет, – вмешался мой отец. – Есть вещи, которые можно решить лишь с оружием в руках, но никак не с помощью судебного кодекса. Да если б и можно было учредить такой третейский суд, то сильнейшие государства не станут прибегать к нему, как делают и дворяне, получив личное оскорбление. Они ведь не затевают между собою процесса, а прямо шлют друг другу секундантов и дерутся на честном поединке.

– Но ведь и дуэль – варварский, безнравственный обычай.

– Однако вам не удастся отменить его, доктор.

– По крайней мере, я не стану одобрять его, генерал.

– А что скажешь ты, Фридрих, – продолжал отец, обращаясь к своему зятю. – Пожалуй, ты также держишься того мнения, что, получив пощечину, следует подать жалобу в суд и взять с обидчика пять флоринов штрафа за оскорбление действием?

– Я не сделал бы этого.

– А вызвал бы противника на дуэль?

– Само собою разумеется.

– Ага, доктор! Ага, Марта! – с торжествующим видом воскликнул мой отец. – Что, слышали? Даже Тиллинг, хотя он не любит войны, стоит за дуэль.

– Стою за дуэль? Этого я не говорил. Я сказал только, что в данном случай прибегнул бы к дуэли – как мне и довелось уже два раза в жизни, ведь ходил же я много раз на войну и пойду опять, как только представится случай. Я подчиняюсь законам чести, но отсюда еще не следует, чтобы они соответствовали моему нравственному идеалу в том виде, в каком существуют у нас в настоящее время. Мало по малу, когда этот идеал сделается господствующим, и законы чести изменятся; во-первых, оскорбление, полученное незаслуженно, будет пятнать не обиженного, но обидчика; во-вторых, и делах чести люди перестанут прибегать к кровавому мщению; этот обычай так же уничтожится, как фактически уничтожен теперь в цивилизованном обществе всякий самосуд за другие преступления. Но до тех пор…

– Вам придется долго ждать, – перебил мой отец. – Пока существует дворянство…

– Оно также не вечно, – заметил доктор.

– Ого, вы мечтаете об уничтожении знати, г-н радикал? – воскликнул мой отец.

– Феодальной? Конечно, "феодалы" не нужны будущему. Но тем более нужны благородные люди, – подтвердил Фридрих.

– И эта новая порода людей будет молча глотать пощечины?

– Она совсем не будет давать их.

– И не станет защищаться, когда соседнее государство пойдет войною?

– Тогда государства не подумают нападать на своих соседей, как теперь соседние помещики не думают делать набегов на наши усадьбы. И как теперь владелец замка не имеет надобности содержать шайки вооруженных слуг…

– Так и государство будущего станет обходиться без регулярного войска? Но куда же тогда денетесь вы, господа подполковники.

– А куда девались рыцари и латники?

Таким образом, у нас опять возник старинный спор и продолжался некоторое время. Я жадно ловила каждое слово Фридриха. Мне было бесконечно отрадно слушать, как он твердо и уверенно отстаивал принцип высшей нравственности. Я восхищалась своим мужем и мысленно дала ему самому почетный титул, которым он в начал, разговора заменил звание дворянина – "благородный человек!"

Мы пробыли в Вене еще две недели. Однако, для меня святки утратили всякую прелесть. Эта "война в виду", о которой теперь шли толки и в прессе, и в салонах, отравляла мне все. Едва только я вспоминала о чем-нибудь отрадном, что входило в состав моего личного счастья, – а первую роль в нем играло обладание любимым человеком, который с каждым днем становился мне дороже, – как тут же немедленно являлась мысль о непрочности этого блага, о непосредственной опасности, которой угрожала предстоящая война моим счастливым дням. И я не могла наслаждаться настоящим. Конечно, как всегда грозит множество роковых случайностей со стороны сил природы в их внутренних и внешних проявлениях: болезнь, смерть, пожары, наводнения, но мы привыкли о них не думать и живем в сознании сравнительной безопасности. Зачем же люди добровольно навлекают на себя жестокие бедствия, нарочно, с дерзкой отвагой вызывая искусственный колебания и без того предательской зыбкой почвы, на которой построено наше земное счастье? Впрочем, они привыкли смотреть на войну, как на неизбежное естественное зло, ставить ее на одну линию с землетрясением и наводнением, а потому и стараются думать о ней как можно меньше. Но я не могла более разделять этого взгляда. Однажды возникшее у меня сомнение: "должно ли так быть?" этот мучительный вопрос, поднятый и Фридрихом в нашем первом разговоре, вечно тревожил меня, и относительно войны я часто отвечала на него про себя отрицательно. Вместо покорности судьбе, у меня поднималось негодование, и в порыве безысходной тоски я хотела бы крикнуть им всем: "Не делайте этого, не делайте!" Шлезвиг-гольштинское герцогство, датская конституция, да что нам за дело до них? И что нам за печаль, отменены или утверждены "протокольным принцем" постановления 13-го ноября 1803 года? Но все передовые статьи газетных листков и все разговоры вертелись около шлезвиг-гольштинского вопроса, точно это было самое важное, самое необходимое для всех нас и угрожало перевернуть целый Мир, так что другой вопрос: "придется ли нашим мужьям и сыновьям идти под пули?" не мог даже иметь здесь места. Только минутами могла я примириться с таким положением вещей, именно когда передо мною ясно выступало понятие: "долг". Ну да, мы принадлежали к германскому союзу и должны были сообща с союзными немецкими братьями отстоять права угнетенных немцев. Принцип братства, пожалуй, был достаточным стимулом для выполнения этой задачи с помощью грубой силы; значит, с настоящей точки зрения, война необходима. Уцепившись за эту идею, я почувствовала, как боль и досада немножко стихают в моей душе. Если б, однако, я могла предвидеть, что, два года спустя, пресловутая братская любовь между немцами перейдет в непримиримую вражду; что ненависть к пруссакам вспыхнет в Австрии с еще большей силой, чем ненависть к датчанам, – я убедилась бы еще тогда, как убеждена теперь, что доводы, приводимые в оправдание враждебности между народами, не более как пустые фразы, фразы и дипломатическая уловки.

Сильвестров вечер, т. е. канун Нового года, мы проводили опять-таки в доме моего отца. Когда пробило полночь, старик поднялся с заздравным бокалом в руках:

– Выпьем, – торжественно заговорил он, – за то, чтобы поход, предстоящий нам в новорожденном году, покрыл новою славою наше оружие! – Тут я поспешила поставить свой поднятый бокал обратно на стол. – И чтобы судьба пощадила наших близких, – добавил отец.

Только тогда я чокнулась с ним.

– Почему ты не присоединилась к нам при первой половине моего тоста, Марта?