Чтение онлайн

Артур "полетел", как большая бордовая бабочка, взмахивая крыльями и вздрагивая павлиньими усиками. Он "летал" долго, пока не заметил, что Любка не смотрит на него. Артур замер. Сигарета в пальцах Любки догорела и обожгла ее.

– Черт!
– она, наконец, увидела Артура. Поднялась и сдернула с головы корзинку.
– Ну, какая ты бабочка! Ты же паук... Все к себе, все к себе... Дом - чаша!
– она пошевелила в воздухе пальцами.
– Де-нежки. Тут даже воздух медяками пахнет. Дешевыми потными медяками... Ты и меня хочешь... приобщить к коллекции. Но ведь всего не купить. Все равно всего не купить... Какое же ты все-таки дерьмо! Гораздо хуже моего партийного папочки, которому ты так верно служил!
– Она снова рассмеялась, грозя пьяно пальчиком, и вдруг добавила зло, не глядя нас Артура, - Ну, тем и лучше!
– губы Артура скривились.
– Ладно, не плачь. Где здесь у тебя кровать?
– Артур посмотрел недоумевающе.
– Что ты идиота корчишь?
– Любка усмехнулась и сдернула с себя платье.

Артур затрясся. Любка смотрела поверх него, и глаза ее были пусты.

Они не видели, как с улицы, снизу смотрел на окна квартиры Артура Марсель, как он взял кусок глины, вложил туда принесенную с собой фигурку из хлебного мякиша, наподобие тех, что делал Леший, и пошел ближе к дому, глядя на окна.

47.

Седой пошел на шорох и, отодвинув задвижку, распахнул дверь. У порога лежал Старик с разбитым лицом и слабой рукой царапал косяк. Седой взвалил его на плечи и отнес в убежище. Старик что-то бормотал по-итальянски. Седой наклонился, пытаясь разобрать, но так ничего и не понял. Наконец, Старик уснул. Седой поднялся и вышел на крышу башни.

Дождь уже кончился. Прогрохотала первая электричка. Журчал внизу ручей. Было слышно, как падают тяжелый капли с листвы.

Седой до боли в глазах всматривался в синеющую даль, но острова так и не увидел.

48.

Седой стоял у окна-бойницы и наблюдал за Чекушкой. Чекушка расставил у речушки мольберт и с остервенением писал. Старик с Иваном кроили на столе паспарту. Горелый лежал на нарах, как вдруг вскочил и, схватив тюфяки, бросился к провалу и принялся бросать их вниз. Старик с Иваном переглянулись.

– Ты чего?
– спокойно спросил Седой, подойдя.

– Не могу больше!

– А спать будем на чем?
– усмехнулся Седой .

– Хоть на гвоздях! Всего поискусали! Леший, гад, и тут постарался!
– Горелый взглянул на недоумевающего Седого.
– Клопы!
– показал Горелый пузо, - Всего искусали... Спать не могу! Жрать не могу! Ничего не могу! Ну, что, так и будем отсиживаться, а? За счет Чекушки, а?

– Может, это аллергия?
– Седой с преувеличенным вниманием осмотрел живот Горелого. Горелый отшвырнул его руку.

– Ты мне глазки не заговаривай!.. На дело надо идти, Седой.

– Какое?

– Крутое. Чтоб верняк. Кассу надо брать или магазин, баню, я не знаю! Не могу я больше здесь торчать! Или на дело, или уйду я от вас...
– Горелый отвернулся, спрятав глаза.
– Я ведь поверил... В остров этот сраный поверил...

– Я понимаю, - Седой помолчал.
– Подожди чуток. Мы придумаем. Что-нибудь обязательно придумаем.

49.

Любка закончила писать и, сложив лист вдвое, положила на середину стола. Посмотрела в зеркало - на нее смотрело старушечье сморщенное лицо. Она отвернулась и вышла из комнаты. Порыв сквозняка сдул лист со стола на пол под диван. Остался торчать только краешек.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Артур стоял на посту, на том же месте, где стоял когда-то Седой. Любка вышла из дома и, не глядя по сторонам, сгорбившись, пошла по дорожке. Артур незаметно следовал за ней.

Она уже устала ж присела на скамью, когда вдруг услышала вдали едва уловимый призывный крик проходящего курьерского.

Любка вскинула голову, как борзая, медленно поднялась и заспешила на далекий зов. Артур едва успевал за ней и в конце концов потерял в привокзальной толпе. Он долго брел наугад и наконец увидел ее.

Любка стояла на железном пешеходном мосту и смотрела вниз на разбегающиеся рельсы. Из подошедшей электрички высыпал народ с сумками, баулами, тележками на колесиках. Любка их ненавидела. Ненавидела она и певицу-пенсионерку, певшую бодрые комсомольские песни под баян. Ненавидела солнце, небо, весь этот издыхающий в судорогах город. Электричка, наконец, ушла, и вдали показался ревущий, неотвратимо приближающийся товарный состав.

Любка вцепилась пальцами в перила, наклоняясь вперед. Налетевший ветер вздыбил ей волосы. Сверкающие рельсы приближались, сливаясь в одну сияющую дорогу. Товарный ревел, вырастая... Любка зажмурилась и отпустила руки... Вдруг она почувствовала, что висит в воздухе. Она открыла глаза.

Внизу летел товарняк. Мелькали желтые цистерны, платформы с лесом, песком, углем... Она повернула голову и увидела перед собой перекошенное лицо Артура - в последнюю секунду он успел схватить Любку за полы плаща и сейчас тянул изо всех сил.

Когда Любка осознала себя, уже стоя посреди онемевшей публики, она обернулась и, посмотрев вниз, за перила моста, потеряла сознание.

50.

Посреди убежища стоял накрытый простыней с фиолетовым клеймом стол, ломившийся от яств: дымилась картошка, таяли ломтики сала в миске, пыхтели сосиски. поджаренные на вертеле из проволоки, настоящий абрикосовый компот отсвечивал оранжевым от множества свечей на торте с надписью: "Чекушке от друзей", самолично изготовленный Стариком. Старик в белом поварском колпаке держал его в руках. Рядом выстроились Седой с кистями и коробкой пастели в руках, Горелый с набором акварели.

– Давай, - скомандовал Седой.

Иван торжественно ввел Чекушку и сдернул ему повязку с глаз. Чекушка захлопал ресницами и вдруг расплакался.

– Ты чего?
– растерялся Иван.

– Спасибо, - вытер слезы Чекушка и улыбнулся.

Иван молча протянул ему пакет, перевязанный веревочкой. Чекушка развернул - в нем оказалась тельняшка, которая была тут же надета. Тельняшка была так велика, что низ ее доставал до пола. Седой подвернул Чекушке рукава.

– Ты теперь не просто матрос. Ты - морской король, - Седой поднял край тельняшки как мантию, Иван затрубил губами немыслимый марш, и компания уселась за стол.

_ _ _ _ _

– Ничего был тортик, - отдыхиваясь, Горелый похлопал себя по животу. Каждый бы день гак...

– 0, если бы вы знали, как готовила его моя матушка, - погрустнел Старик.

– А моя...
– Чекушка осекся.

– Чего ты, - хлопнул его по плечу Горелый.
– Подумаешь, мать... Меня мамуля вообще в тюрьме родила. Так что я еще в пузе сидел, а уж за дверью часовой топал. А как глаза растопырил - вот она мать родная, решеточка. Родней не бывает. А ты говоришь.

– А у меня нет мамки и сроду не было, - чуть ли не хвастаясь, заявил Иван. Он подкинул в огонь поленьев, и пламя выхватило из полумрака лица друзей.

– Ты из пробирки, что ли?
– заржал Горелый.

– Может, и так... Зато я москвич... Московский то есть...

– Это как? В Кремле подобрали?
– съехидничал Горелый.

– Нет. На рельсах. Это мне потом в детдоме рассказывали. Ушел поезд, а на рельсах сверток, - с гордостью продолжал Иван.
– Бабка слышит, кто-то пищит. Подходит - а там...
– Иван заразительно рассмеялся, а вслед за ним и вся компания, - а там черный, то есть я. Она давай кричать: "Ой, батюшки, черт! Ой, пропала я!
– Иван так и покатывался со смеху.