Чтение онлайн

Глава двадцать первая

В последние дни августа, когда за один день при злополучном Приграничном сражении[30] погибли двадцать семь тысяч французских солдат, Сонни наведался в контору своих адвокатов в Брэдфорде. По пути с Мэнор-роу до адвокатской конторы он повсюду встречал приметы готовящейся войны. В окнах висели патриотические плакаты и флаги; юноши с серьезными лицами выстраивались в очереди у мобилизационных центров, и каждый горел желанием внести свой вклад. Многие шли на войну, поддавшись убеждению, что та будет короткой. Военные эксперты придерживались мнения, что «все закончится к Рождеству»; эта же мысль активно пропагандировалась в обществе.

Сонни пришел к адвокату составить завещание; в случае его безвременной кончины холостым и бездетным его состояние надлежало поделить поровну между отцом и братом. Он добавил условие, что, случись ему жениться после составления завещания, состояние должно было перейти к супруге и законным детям. Услышав это добавление, адвокат вопросительно взглянул на него, но Сонни улыбнулся и объяснил, что пока этот пункт чисто гипотетический.

* * *

Париж был охвачен смятением. Большинство парижан не понимали и тем более не могли объяснить, как вышло, что они оказались на войне. Ада, англичанка, далекая от политики и не знавшая, чего ждать, пребывала в полной растерянности. Визит в британское посольство ничего не дал: здание осаждали ее сограждане и толпы людей других национальностей, желающих сбежать в последний оплот безопасности в Европе, каким им виделась Британия. Но ни тем, ни другим, похоже, не удавалось проникнуть внутрь, и Ада вернулась в квартиру и обдумала варианты. Она тосковала по Элеоноре, мудрым советам которой доверяла в подобных ситуациях. Ей также хотелось оказаться в знакомой безопасной обстановке родного дома, хотя его двери давно были для нее закрыты. Внезапно Париж показался пугающим местом, а дом на мысе Полумесяц был как никогда далек.

* * *

Не только в Европе охваченные страхом люди неотрывно следили за текущими событиями. Джеймс и Элис Фишер, владельцы четырех региональных газет, узнавали новости из первых рук. Ежедневно из пресс-агентств по всему миру поступали телеграммы, и вот настал день, когда вчерашние слухи обернулись ужасной правдой.

Элис была потрясена тем, с какой абсолютной точностью сбылись прогнозы Джеймса.

— И чем все это кончится? — спросила она.

Джеймс презрительно фыркнул.

— К Рождеству это точно не кончится, — ответил он. — А уж чем и когда — понятия не имею. Мне известно не больше, чем так называемым экспертам. В одном я уверен: жизнь никогда не будет прежней. Разрушены преграды, которые никогда не удастся отстроить заново; все, что прежде казалось незыблемым, исчезло навсегда.

— А до нас не дойдет? — спросила Элис.

— Уже дошло, — заметил Джеймс. — Австралия уже вступила в войну. Британия объявила войну Германии четвертого августа, и Австралия полностью ее поддержала, пообещав направить двадцать тысяч солдат на защиту империи. Поговаривают также о создании Австралийского имперского отряда — так называют новые войска — и Новозеландского военного корпуса. Сомневаюсь, что на территории Австралии развернутся бои, но не обманывайся, Элис: мы тоже воюем, и лишь время покажет, как сильно это на нас отразится.

* * *

Пойти добровольцем на фронт считалось в порядке вещей. Посредством скрытой пропаганды и прямых обращений молодых людей призывали вставать в огромные очереди в мобилизационных центрах, поспешно открывавшихся по всей Британии. По всей Европе седовласые генералы и пожилые политики пламенными речами убеждали юношей выполнить свой долг. Вы нужны королю, твердили они, или императору, или президенту. Нужны, чтобы сражаться за свою страну. Генералы и политики умалчивали о том, что солдаты были нужны, чтобы умирать за свою страну. А юноши, откликнувшиеся на зов, не задумывались о том, почему вдруг понадобились своим королям, императорам или президентам, хотя прежде те в них никогда не нуждались. Почему именно сейчас до них снизошли эти высшие чины, чего не случалось ни разу с момента их рождения? Словами «долг» и «честь» бросались направо и налево, однако о кровопролитии и загубленных жизнях не говорил никто, кроме нескольких благонамеренных смельчаков, жестоко поплатившихся за свои слова: их окрестили презренными трусами или судили и казнили как предателей.

Так сливки поколения надели военную форму зеленого, серого и прочих цветов — цветов, выбранных их королями, императорами и президентами, — и научились ходить строем, обращаться с винтовкой, бросать гранаты, заряжать снаряд в орудие, выпускать его и бить штыком в нужное место, чтобы насмерть поразить противника. При помощи этих методов юношам предстояло убивать других юношей в форме другого цвета, и способы убийства были многочисленны и разнообразны.

Инструкторы, впрочем, не научили своих подопечных уклоняться от проливающегося с неба дождя артиллерийских снарядов, рассыпающихся смертельными осколками раскаленной добела шрапнели. Они не объяснили, как отпрыгивать, отбегать или пригибаться под градом пулеметного огня и укрываться от ядовитого облака иприта. Да и разве могли они это сделать, если сами не знали ответов на эти ужасные и неразрешимые вопросы.

* * *

В конце сентября тысяча девятьсот четырнадцатого года Марк Каугилл записался добровольцем на фронт и был признан годным для службы в британской армии. Получив приказ направиться к месту прохождения вводного курса подготовки, через три дня лихорадочных сборов и проводов он покинул дом на мысе Полумесяц и уехал на учения. Через несколько дней в полку его уже знали под именем Сонни. Тем временем по всей стране молодые люди проходили тот же ритуал посвящения. Брат-близнец Джесси Баркера Ифрам поступил на службу в Королевскую йоркширскую легкую пехоту — КОЙЛИ, где его американский выговор стал предметом дружеских насмешек.

Добровольцами ушли сыновья всех соседей Каугиллов с мыса Полумесяц: двое на флот, еще один — в Королевскую морскую пехоту. Сыновей Фёртов, как и Ифрама Баркера, приняли в КОЙЛИ, а еще одного соседского юношу — в артиллерийский полк. Сын доктора Каллетона Стивен-младший страшно сокрушался, что еще слишком мал и не может пойти воевать.

Не остались в стороне и женщины. В медсестры пошли все, кто обладал малейшей квалификацией, и многие, кто ей не обладал. Им предстояло ухаживать за ранеными, то есть генералы и политические глашатаи королей, императоров и президентов все-таки негласно подразумевали, что жертвы будут. Да и как иначе, ведь на войне без жертв не обойтись.

Женщинам предстояло трудиться и на фабриках по производству вооружения, заменив ушедших на фронт мужчин. Именно женщины изготавливали смертельные орудия войны для мужчин, которым предстояло сражаться, убивать и калечить этими орудиями других мужчин в форме другого цвета. Со стороны противника велась такая же работа, то есть процесс производства был контрпродуктивным, но зато было чем заняться медсестрам.

Сестра Рэйчел Грэм, само собой, вызвалась добровольцем. Она покинула Шеффилд и прибыла в Суссекс, где ей поручили группу юных неопытных девушек, которым предстояло ухаживать за ранеными, прибывшими в Англию с фронтов на лечение и реабилитацию. Все это делалось для того, чтобы раненые поправились и по возможности вернулись на поле боя, где враг снова бы попытался их убить.

* * *

Ада Каугилл долго не могла решиться, уезжать ли из Парижа, а потом началась война и решать стало поздно. Она пошла в медсестры и отбыла в полевой госпиталь, расположенный на территории Франции в сорока милях от линии фронта. После первой битвы на Марне немецкое наступление удалось сдержать, и планы немцев взять Париж не осуществились. Вдоль Западного фронта обе стороны стали держать оборону, выкопав десятки миль окопов. Тысяча девятьсот четырнадцатый год близился к завершению, и на Рождество на ничьей земле солдаты заключили перемирие. Перемирие, но не конец войне, которая, по мнению экспертов, должна была к Рождеству закончиться.