Чтение онлайн

— А как там наш немой? Так и не выяснили, кто он?

Заместитель покачал головой.

— Он здесь уже два месяца и до сих пор не проронил ни слова. Мы даже не знаем, может ли он говорить. Полагаю, один глаз у него видит, хотя второй по-прежнему слеп. Возможно, это временно; затрудняюсь ответить. И, кажется, он глухой; я попробовал стандартный тест, уронил металлический поднос за его спиной, но он не отреагировал. Одежда при поступлении была в таком состоянии, что идентифицировать его по одежде не представлялось возможным; что до его физического состояния, когда мы удалили осколки шрапнели, порезы и ссадины быстро затянулись. Я бы сказал, что физически он здоров, однако его психика вызывает опасения. Я привык слышать от пациентов иррациональные ответы, но не привык, что они молчат.

— Напомни-ка, откуда он взялся, этот немой? Что о нем вообще известно?

Заместитель пролистал историю болезни, хотя помнил немногие известные им сведения наизусть.

— Его нашел в конце августа местный крестьянин; он спал в сарае. Хотя по виду его не оставалось сомнений, что он изнурен голодом, украсть еду он не пытался. Крестьянин позвал жандармов, и те, не зная, как с ним поступить — ведь никаких преступлений он не совершал, — привели его к нам.

* * *

Австралийский адъютант оказался верен слову и собрал все личные вещи, которые только смог найти в окопе. Он отправил в дом на мысе Полумесяц небольшое портмоне, в котором были фотографии Альберта и Ханны Каугилл и семейный портрет Майкла, Конни и детей. Была там и студийная фотография необыкновенно красивой молодой женщины, которую Ханна не узнала. Как ни странно, именно при виде этой последней фотографии она начала плакать.

Через несколько недель Джеймс и Элис тоже получили посылку. Помимо семейных фотографий, в посылке было незаконченное письмо, найденное адъютантом в окопе. Смахивая слезы, застилавшие его глаза, Джеймс прочитал вслух смятое, в пятнах письмо.

Дорогие мама и отец,

это страшная война, но у меня пока все в порядке. Ребята в моем подразделении подобрались что надо, мы прикрываем друг другу спину. Вот только сейчас немец совсем остервенел и бомбит нас по-черному.

Англичане вроде тоже ничего, кроме пары офицеров, которые задирают носы так высоко, словно наступили в кенгуровую лепешку (прости, мам). Нам, впрочем, повезло; офицер, к которому нас приписали, славный малый. Мы с ним хорошо поладили. Я ему сказал, мол, говор у него такой же, как у моего старика; вы с ним, должно быть, из одних мест. Он даже похож на тебя, пап, только моложе. Он и сейчас здесь, со мной рядом, в блиндаже — это такой укрепленный окоп с крышей. Мы будем сидеть здесь, пока немец не устанет нас обстреливать или не кончатся снаряды; мы оба сидим и пишем письма. Капитан пишет своей зазнобе, а я — вам.

И вот что странно, пап, — мне кажется, ты поймешь. У этого капитана забавное прозвище, он сказал, что так в его краях зовут всех младших сыновей. Все зовут его Со…

На этом письмо обрывалось; Джеймс опустил его дрожащими от потрясения руками.

— Все зовут его Сонни, — договорил он. — О нет, Господи, нет. И Сонни тоже. — Он разразился рыданиями.

Элис обняла его и крепко прижала к себе.

— Ты не можешь точно знать…

Джеймс поднял голову, лежавшую на ее плече.

— Похож на меня, говорит как я, младший в семье, все зовут его Сонни… Элис, ну кто еще это может быть?

Джеймс плакал по сыну и брату, а Элис пыталась его утешить, в глубине души понимая, что от такого горя не может быть спасения.

* * *

Двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот семнадцатого года в маленьком частном родильном доме в престижном пригороде Шеффилда Рэйчел родила сына. Она назвала его Марком Эдвином и пообещала себе однажды отвезти его в Скарборо и познакомить с бабушкой и дедушкой, которые пока не догадывались о его существовании.

Через три дня после окончания Великой войны — войны, которая должна была положить конец всем войнам и завершилась подписанием перемирия в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого, — Рэйчел сошла с поезда в Скарборо, держа на руках маленького сына. Она нашла автомобиль и попросила шофера отвезти ее на мыс Полумесяц. На месте оглядела высокие горделивые дома и направилась к дому номер один. Ее удивило, что на мысе Полумесяц никто не праздновал окончание войны; не было взволнованных ликующих толп, а здания не украшали флаги, гирлянды и ленты. Обитатели мыса Полумесяц заплатили за победу слишком горькую цену; им было не до торжеств.

В ответ на громкий стук в дверь на пороге возник пожилой мужчина в старомодном сюртуке.

— Могу я увидеться с мистером и миссис Каугилл? — спросила Рэйчел.

Дворецкий болезненно поморщился.

— Сожалею, мэм, — ответил он, — мистер Каугилл скончался. Что до миссис Каугилл, мне не докладывали, что сегодня утром она ждет гостей, — ответил он категоричным тоном, который не должен был вызвать возражений.

Но от Рэйчел было не так просто отделаться.

— Прошу, попросите миссис Каугилл уделить мне несколько минут, — сказала она и одарила Генри лучезарной улыбкой.

Генри чопорно и официально поклонился.

— Прошу, зайдите в дом. Я передам вашу просьбу, мэм, но не могу обещать, что миссис Каугилл согласится вас принять. Могу я узнать ваше имя?

Рэйчел глубоко вздохнула.

— Передайте… — Она запнулась. — Передайте, что ее ожидают миссис Рэйчел Каугилл и мистер Марк Каугилл.

Часть четвертая: 1919–1922

Хотел я глотку промочить, гляжу — трактир открыт.

«Мы не пускаем солдатню!» — хозяин говорит.

Девиц у стойки не унять: потеха хоть куда!

Я восвояси повернул и плюнул со стыда.

«Эй, Томми, так тебя и сяк, ступай и не маячь!»

Но: «Мистер Аткинс, просим вас!» — когда зовет трубач.

Когда зовет трубач, друзья, когда зовет трубач,

Да, мистер Аткинс, просим вас, когда зовет трубач![34] Редьярд Киплинг. Томми

Глава двадцать седьмая

По всей Европе прокатились разрушительные последствия войны. Распустили армии; прочертили новые границы; солдаты вернулись домой. Политики окрестили Первую мировую «войной, которая должна положить конец всем войнам», и наперебой твердили, что «такого больше случиться не должно». Те же политики, что некогда с уверенностью предсказывали, что война закончится к Рождеству четырнадцатого года, теперь с не меньшей уверенностью заявляли, что Европа больше никогда не допустит подобного кровопролития. Делая столь торжественные заявления, эти самые политики сидели за столом переговоров в Версале и подписывали Версальский мир на таких условиях для побежденных наций, что можно было не сомневаться: подобное кровопролитие непременно случится еще раз.