Чтение онлайн

Три человека сидели на корточках и что-то делали на льду.

— В чем дело? — спросил Шмелев.

— Заряжаем капсюли, товарищ капитан. — Одна из фигур поднялась, Шмелев узнал по голосу Войновского.

— Не отставать от своих.

Солдаты побежали вперед. Войновский шагал рядом со Шмелевым, гранаты слабо постукивали на поясе.

— Подмораживает, товарищ капитан.

Шмелев ничего не ответил, всматриваясь в берег.

— Ничего, — сказал Войновский. — В деревне погреемся, в блиндажах.

— Ты так считаешь? — Шмелев потрогал ракетницу и опустил руку. — Ты когда-нибудь бывал в немецких блиндажах?

— Нет, товарищ капитан. А что?

— Будет лучше, если ты пока о них не будешь говорить. Иди. Смотри за сигналом. И сразу бросок вперед.

Ракеты продолжали косо падать на лед, и, когда они падали, солдаты замирали на мгновение, а потом двигались дальше. Две ракеты упали на лед и погасли. Потом поднялись сразу четыре ракеты и следом еще одна желтая. Свет от нее сильно разлился по льду, и Шмелев увидел, как солдаты впереди пригибаются и садятся на корточки. Спина сделалась мокрой и холодной. Он выхватил ракетницу и поднял ее над головой, думая о том, что до берега еще слишком далеко. Желтая немецкая ракета упала и погасла. Берег молчал. Палец, лежавший на курке ракеты, онемел от холода. Он сунул ракетницу за пояс и натянул рукавицу.

Окружив начальника штаба, связные шли за цепью. Шмелев догнал Плотникова и пошел рядом.

— Где Рязанцев?

— Я здесь, — ответил Рязанцев сбоку.

— Иди назад, — сказал Шмелев Плотникову.

— Зачем?

— Бери радиостанцию и шагай назад. Двести метров назад.

Плотников ничего не ответил и отстал. Связные пошли за ним. Рязанцев подошел к Шмелеву.

— Расставляешь? Куда меня поставишь?

— Выбирай.

— Пойду на правый фланг, в первую роту. Все тебя ждал, хотел попрощаться. Идем хорошо, на десять минут раньше графика.

— Сейчас это уже не имеет значения, — сказал Шмелев. Все в нем было натянуто до предела, и голос свой он слышал откуда-то издалека.

— Прощай, Сергей, — Рязанцев сказал это спокойно и естественно. Может, он даже сам не заметил, что сказал «прощай». Но было в его голосе что-то такое, что заставило Шмелева замедлить шаг.

— Послушай, Валентин, — сказал он на всякий случай. — Если хочешь, оставайся со мной. Вдвоем веселее будет.

— Не успеешь соскучиться. Через полчаса встретимся в Устрикове. Немцы для нас блиндажи натопили. Погреемся, закусим. — Рязанцев говорил легко и спокойно, а Шмелеву становилось все страшнее от того, что он слышал.

— Валентин, я прошу тебя остаться. — Шмелев взял Рязанцева за локоть. Тот нетерпеливо убрал руку.

— Не понимаю, зачем ты меня уговариваешь? Я обещал прийти к ним. Я должен идти. Не волнуйся за меня. Я приду к церкви, жди меня там.

Рязанцев словно растворился в темноте. Только шаги слышались в стороне.

Шмелев потрогал ракетницу. Теперь он сделал все, что мог. Больше уже нельзя было сделать ничего. Только ждать, когда разорвется темнота. Еще десять-двадцать метров притихшей темноты оставалось им. А ракетница заткнута за пояс, и надо забыть о ней. Она торчит там удобно, полсекунды, и она в руке, и тогда кончится это проклятое томительное ожидание, такое томительное, что больше невмоготу.

Шаги Рязанцева затихли в отдалении. Две зеленые ракеты зажглись и стали медленно подниматься над берегом.

Шмелеву показалось, что кто-то окликнул его. Он даже оглянулся, хотя знал, что позади никого нет. Вокруг была непроницаемая темь, пронзаемая ракетами.

— Сергей, иди ко мне. Садись поближе. Я люблю сверху на дворик смотреть. Сверху все люди такие маленькие. Не люди, а человечки. Сижу в окне, смотрю и о тебе думаю.

— Где?

— Вон там. Смотри на руку. Вон там, высоко, видишь?

— Не вижу. Где?

— Глупый. Седьмое окно справа. Желтый свет горит.

— Тут все окна желтые. И зеленые. Восемь желтых, два зеленых.

— Какой глупый. Седьмое справа. Мама, наверное, газету читает и ждет меня.

— Ну и окна у вас. Все желтые. И дома все одинаковые. Коробки, а не дома. Споткнуться можно.

— Ничего. В следующий раз ты придешь к нам, и я познакомлю тебя с мамой, хорошо?

— А вдруг я ей не понравлюсь?

— Что ты? Как ты можешь не понравиться! Я очень хочу, чтобы ты пришел к нам.

— Будем сидеть и чай пить с печеньем. Весело.

— Может, мама пойдет в кино. И тогда мы будем вместе.

— Тогда пойдем сейчас. Хочу в клетку.

— Ужасно глупый. Второй час ночи.

— Ты ей сказала?

— Позавчера вечером.

— А ты сказала, что я тоже кондуктор?

— Почему — тоже?

— Как тот, который познакомил нас.

— В поезде? Какой смешной был кондуктор. Но ты ведь не кондуктор, а машинист — это главнее.

— А это и есть кондуктор-машинист. Ты не стыдишься, что я машинист?

— Ну и глупый. Зато я буду бесплатно на дачу ездить.

— А ей ты сказала?

— Конечно.

— А как?

— Мама, я выхожу замуж за машиниста.

— А она?

— Заплакала. Ужасно глупая.

— Когда же?

— Что — когда?

— Когда мы поженимся? Давай завтра поженимся.

— Какой ты глупый. Отчего все мужчины такие глупые?

— Я хочу, чтобы ты была моей. Иди сюда.

— Я и так твоя. Только я твоя. Я всегда твоя. Я одна твоя.

— Ну, еще один поцелуй.

— Хочешь, я тебя поцелую, как ты меня учил?

— Я тебя не учил. Это ты меня учила.

— Ой, не надо больше. Умоляю тебя.

— Мы должны пожениться. Тогда не надо будет так.

— Я же сказала — весной. Когда я кончу институт. И ты должен кончить. Тебе ведь труднее — работать и учиться.

— Я скоро в армию пойду. Тогда мне будет легко.

— А мне тяжелее. Я буду ждать. Ты придешь из армии, и мы снова будем вместе. Я буду женой филолога.

— Или машиниста?

— И машиниста тоже...

— А вдруг война? В Европе неспокойно.

— Ну и что же. Я все равно буду ждать. Если будет война, то это только сначала, а потом будет и победа — ведь так?

— Конечно.

— К тому же война быстро кончится. Раз-два — и готово!

— А вдруг я привезу с войны пленную турчанку? Или француженку? Нет — испанку?

— Я ей выцарапаю глаза. Ой, свет потух. Мне пора.

— Да где твое окно? Я не вижу.

— Вон там, желтое — потухло.

— Они все потухли.

— Ой, не надо, ну не надо, прошу тебя, умоляю тебя... Не надо, не надо...