Чтение онлайн

Когда она шла на кухню, я любовался, как покачиваются её бёдра под зелёной тканью платья. Бетесду я когда-то купил на рынке в Александрии, и вовсе не ради её кулинарных талантов. Со временем она так и не научилась хорошо готовить, но во многих других областях была верхом совершенства. Я задержал взгляд на её пышных чёрных волосах, ниспадавших до талии. Мне представилась запутавшийся в них серебристый мотылёк, напоминающий звёзды на ночном небе. Пока в нашей жизни не появился Экон, мы с Бетесдой проводили каждую ночь вместе, только я и она, одни в этом саду…

Из задумчивости меня вывела рука, дёргавшая полу моей туники.

– Да, Экон? Что случилось?

Экон, на своём ложе рядом с моим, сжал кулаки и развёл их вверх и вниз, будто разворачивая свиток.

– Ах, да, наши занятия. Ведь сегодня у нас не было времени для них. Но у меня устали глаза, Экон, да, наверное, и у тебя тоже. И голова у меня сейчас забита другим…

Он уставил на меня огорчённый взгляд, пока я не смягчился.

– Ну хорошо. Принеси-ка поближе вон ту лампу. Что ты хотел бы сегодня почитать?

Мальчик, ткнув себя в грудь, покачал головой, а затем указал на меня. После этого он приставил ладони позади ушей и закрыл глаза. Он предпочитал (как и я, только втайне), когда я читал, а он мог просто слушать. Тем летом, днём и ночью, мы часто вдвоём проводили в саду долгие часы. Я читал историю Ганнибала в изложении Пизона, а Экон сидел у меня в ногах и пытался увидеть слонов в очертаниях облаков. Я читал рассказ о сабинянках – а он, лёжа на спине, вглядывался в луну. А в последнее время я читал ему старый, потрёпанный свиток Платона, подаренный Цицероном. Экон понимал греческую речь, хотя читать на этом языке не умел. Он внимательно прислушивался к диалогам философов, но время от времени в его больших карих глазах мелькало сожаление, что сам он никогда не сможет участвовать в таких беседах.

– Тогда давай я почитаю тебе Платона. Говорят, философия после еды способствует пищеварению.

Экон кивнул и побежал за свитком. Через мгновение он выскользнул из стоявшего в перистиле мрака с книгой в руках. И вдруг мальчик застыл, как вкопанный, со странным выражением на лице.

– Экон, что с тобой?

Уж не заболел ли он, подумал я. Впрочем, рыбные клёцки и репа с тмином в исполнении Бетесды были пусть и не слишком впечатляющи, но вряд ли ими можно было отравиться. Он глядел в пространство прямо перед собой, и, казалось, не слышал меня.

– Тебе дурно?

Экон стоял неподвижно, его лицо выражало то ли страх, то ли озарение. Вдруг он подбежал ко мне, развернул свиток у меня перед лицом и принялся яростно тыкать пальцем в строчки.

– Вот уж не думал, что у тебя такая безумная страсть к учёбе, - засмеялся я. Но мальчик не шутил – напротив, его вид был предельно серьёзен. –Погоди, Экон, но ведь это тот же платоновский текст, который я читал тебе всё лето. Из-за чего ты так разволновался?

Он отступил назад и сделал вид, что вонзает себе в сердце нож. Это могло означать только убитого актёра.

– Панург – и Платон? Какая между ними связь?

Экон в отчаянии ударил себя по губам: о, если бы я мог говорить! Затем он убежал в дом – и тут же вернулся, неся два предмета. Он положил их на мои колени.

– Осторожнее, Экон! Эта зелёная вазочка – из александрийского стекла, она стоит безумных денег. А зачем ты принёс красную черепицу? Она, наверное, упала с крыши…

Мальчик с решительным видом указал на каждый из предметов. Но всё равно я не мог понять, что он имеет в виду.

Экон сбегал за вощёной табличкой и стилом. На табличке он нацарапал слова: «красный», «зелёный».

– Да, Экон, я вижу, что ваза зелёная, а черепица красная. И кровь красная…- он покачал головой и показал на свои глаза. –Да, у Панурга были зелёные глаза, - я вспомнил, как они смотрели в осеннее небо, не видя его.

Экон топнул ногой и снова покачал головой: я был на ложном пути. Он опять взял вазочку и черепицу, и принялся перекладывать их из руки в руку.

– Прекрати, Экон! Я же сказал – эта ваза бесценна!

Он положил их на стол и взялся за табличку. Слова «красный» и «зелёный» он стёр, и вместо них написал «голубой». Казалось, он хотел добавить ещё какое-то слово, но не знал, как оно пишется.

– По-моему, у тебя лихорадка. Тут же вообще нет никакого смысла!

Он взял с моих колен свиток и развернул его. Бесполезно – даже будь книга написана по-латыни, Экон лишь с огромным трудом смог бы разобрать слова и найти среди них нужное. Но пергамент был покрыт совершенно непонятными для него греческими письменами.

Экон отбросил свиток и вновь попытался объясниться с помощью пантомимы. Но он был для этого чересчур волнован, его движения стали сумбурными, и я никак не мог понять их смысла. Я пожал плечами, раздражённо покачал головой – и Экон внезапно расплакался. Он опять схватил свиток и показал на свои глаза. Может быть, мальчик хотел, чтобы я прочёл написанное вслух – или просто говорил о своих слезах? Я, закусив губу, поднял руки – помочь ему я ничем не мог.

Он бросил свиток мне на колени, и, рыдая, выбежал из комнаты. Его горло издавало что-то вроде хрипа – он даже плакать не мог, как прочие дети. При этом звуке у меня защемило сердце. Конечно, от меня требовалось много терпения – но что делать, если я так и не смог понять его? Из кухни появилась Бетесда и осуждающе поглядела на меня, но тут же двинулась на звук плача, в маленькую спальню Экона.

Я разглядывал свиток. Пергамент был испещрён множеством слов. Какое же из них так взволновало Экона, и как оно могло быть связано с убитым Панургом? Красный, зелёный, голубой – да, я припоминал этот отрывок, где Платон рассуждал о природе света и цвета. Впрочем, я так и не смог его толком понять. Там что-то говорилось о линиях, идущих от глаз до предмета… или от предмета до глаз? Я не помнил. Интересно, о чём этот отрывок мог напомнить Экону, и какой во всём этом смысл?

Я проглядывал свиток в поисках нужного места, но не смог его найти. Мои глаза устали, язычок пламени в лампе затрепетал. Все греческие буквы уже казались мне похожими одна на другую. В другой ситуации Бетесда отправила бы меня спать, но сейчас она была занята, утешая Экона. Я так и заснул на обеденном ложе. Засыпая, я думал о запятнанном

кровью жёлтом одеянии, и мёртвых зелёных глазах, глядящих в пустое синее небо.

На следующий день Экону нездоровилось, а может, он просто притворялся. Бетесда сказала, что он не может встать с постели. Я, стоя в дверях его спальни, старался говорить с мальчиком как можно мягче. Я напомнил ему, что Римские игры продолжаются: сегодня будет травля зверей в Большом Цирке, а другая труппа сегодня представит ещё одну пьесу. В ответ Экон только повернулся ко мне спиной и натянул покрывало на голову.

– Думаю, его нужно наказать, - прошептал я, пытаясь вообразить, как поступил бы на моём месте нормальный римский отец.

– Думаю, тебе не следует этого делать, - так же шёпотом ответила мне Бетесда. Её вид был таким величественным, что я счёл за благо промолчать.

Впервые за много дней я вышел на утреннюю прогулку без Экона, и остро ощутил, как мне его не хватает. Сейчас Субура казалась мне унылой и заурядной – ведь со мной не было пары десятилетних глаз, жадно вбирающих всё вокруг. Были только мои собственные, тридцатилетние, которые всё это уже видели тысячу раз.