Чтение онлайн

Таха молчал, повесив голову, потом тихо произнес:

— Простите меня, владыка, за мою несдержанность. Аллах свидетель, как я вас люблю и уважаю, шейх Биляль.

— Ничего, сынок, — пробормотал шейх, перебирая четки.

Таха продолжал, извиняясь, чтобы сгладить последствие ссоры:

— Но я и правда озадачен этим предложением жениться…

— А что тут странного?! Брак завещан нам, смертным, Аллахом, хвала Ему! Всевышний ввел его ради здоровья человека и всего мусульманского общества… Ты молодой человек, и у тебя есть естественные потребности, а брак — исполнение воли Всевышнего и Пророка его, за которое ты будешь, по воле Аллаха, вознагражден. Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал в священном хадисе: «Те, кто способны из вас, женитесь». Он завещал мусульманам легкий и скорый брак как средство от разврата… В этом мире мы живем и умираем так, как ведут нас Аллах и Пророк его, и не отклоняемся от своего пути, слава Аллаху, ни на миллиметр… Я предложил достойную, праведную сестру тебе, да не восхвалю имя ее прежде имени Аллаха…

— Жениться на той, которую совсем не знаю? — вырвалось у Тахи. Шейх улыбнулся и сказал:

— Ты ее узнаешь, если позволит Аллах… Это сестра Радва Абу аль-Аля, лучший образец мусульманки. Она была женой брата Хасана Hyp ад-Дина из Асьюта, и, когда он пал геройской смертью, да смилуется над ним Аллах, она была беременна его сыном. Она пришла к нам, чтобы жить по исламу.

Таха молчал. Было видно, что он колеблется. И шейх продолжил:

— Не дай Бог, сынок, что-то тебе навязывать… Ты встретишься с Радвой и увидишь ее лицо, поговоришь с ней, как полагается по правоверному шариату, а затем абсолютно свободно примешь решение. Прошу тебя, Таха, посмотри книгу о браке в исламе, которую вам дали на занятии. И знай, сынок, что взять в жены вдову шахида и позаботиться о его сироте — значит совершить вдвойне угодное Аллаху дело…

К полуночи состояние ребенка ухудшилось. Мониторы в реанимационном отделении показали сбой дыхания и пульса. Вызвали дежурного врача, она посоветовала сделать укол, и медсестра ввела в вену малыша лекарство. Ребенку стало немного лучше, но уже через несколько часов снова наступило ухудшение, и, в конце концов, он отдал Богу душу… Медсестра была готова разразиться рыданием, она вышла из палаты, прикрыв лицо повязкой, но как только Хадия увидела ее, у нее вырвался резкий, нечеловеческий крик, эхом прокатившийся по всем покоям больницы. Она упала на пол, закрыла лицо двумя руками и завыла. Черное лицо Абду исказилось, он заскрежетал зубами так, что это было слышно всем. Абду раздавил в руках пачку сигарет, изорвал ее в клочья, и табак просыпался сквозь его пальцы, как пыль. Изо всех сил он крепился, чтобы не расплакаться. Но из глаз уже текли слезы, он не сдержался, и раздался его горький плач… Плакали все: уборщики и медицинские сестры, родственники больных, даже врач сняла очки, чтобы дать волю слезам. Абду и его жена должны были отдать тело ребенка в морг до утренних похорон. И это было еще одно мучительное зрелище. Когда маленькое тельце положили среди здоровенных тел, рабочий морга, старик, в силу своей профессии привыкший к виду смерти, не смог справиться с собой и все повторял дрожащим голосом: «Нет бога, кроме Аллаха! От него вышли, к нему и возвращаемся…» Что касается обитателей крыши в доме Якобяна, то они как-то узнали новость, и никто в ту ночь не ложился спать. Жильцы открыли двери своих комнат и в молчании, понурив головы, ждали, как на похоронах. Те, у кого был магнитофон, громко, так что было слышно по всей крыше, включали Священный Коран… Незадолго до восхода солнца, измученные и усталые, появились Абд Раббу и Хадия. Все обитатели крыши бросились к ним с соболезнованиями, и горе охватило их вновь. Мужчины обнимали Абду и жали ему руку (они были искренни в своих чувствах, все до последнего злодея и хама, даже шофер Али, изо рта которого, как обычно, несло дешевой выпивкой, плакал горько, как потерявшееся дитя). Что касается старика-привратника аль-Шазли, седоусого, высокого и сухопарого, то, как только он подошел к убитому горем отцу и пожал ему руку (между ними была особая дружба), Абду крепко обнял его, зарылся лицом в его белую галабею и простонал:

— Мой сын умер, дядя…

Женщины знали, как выразить боль: их пронзительные крики разорвали тишину, многие неистово били себя по щекам до тех пор, пока не падали на пол. Постепенно первый всплеск горя утихал, как обычно бывает в таких случаях. Мужчины настояли, чтобы Абду отвел жену в комнату, и они отдохнули немного перед завтрашним тяжелым днем. Супруги, наконец, послушались и ушли к себе, но свет горел до самого утра — они не спали. Между ними завязался длинный разговор, тут же перешедший в жуткую ссору, которую было слышно на всей крыше… Голос Хадии был громким, звучал злобно и с вызовом, голос Абду затухал, пока совсем не смолк. На следующий день после похорон и поминок обитатели крыши были потрясены — ночью у подъезда дома Якобяна остановился огромный грузовик. И они увидели, как Абду помогает рабочим выносить мебель из комнаты. Взволнованные жильцы стали расспрашивать, и он ответил, что они переезжают в другое место, в Имбабу [25] … Лицо его было мрачным, говорил он сухо, и это позволило им выразить свое удивление или хотя бы тепло попрощаться…

— Ты уже допустил ошибку, Аззам.

— Побойся Бога, Камаль-бей… Мое слово — закон, но дело требует времени…

Они сидели в ресторане «Шератона». Атмосфера наэлектризовалась, и Аззам перевел разговор на другую тему. Однако лицо Камаля аль-Фули пожелтело, и он грубо бросил:

— Не надо мне пудрить мозги своей болтовней… Нужно держать данное тобой слово. Три месяца назад я дал тебе контракт, чтобы ты подписал его «с ним», а ты все затягиваешь…

— Нет, Камаль-бей, нельзя так говорить, нет никакой волокиты… Просто я должен показать его японскому партнеру и жду удобного момента.

— А на кой нам японцы?.. Ведь контракт о распределении прибыли между вами.

— О, паша! Японцы должны быть в курсе всего. Если вы сделаете что-либо за их спиной, они могут и закрыть представительство.

Аль-Фули выпустил густую струю кальянного дыма, положил большой мундштук на стол, резко поднялся, а за ним встали его сын и охрана, сидевшая за соседним столом, и решительно произнес, поправив костюм, прежде чем уйти:

— Ты играешь с огнем, Аззам… Меня это удивляет, ведь ты умный человек… Ты же понимаешь, что тот, кто посадил тебя в Народное Собрание, может и выгнать тебя оттуда…

— Вы угрожаете мне, Камаль-бей?

— Понимай как хочешь.

Аззам встал, протянул руки, пытаясь обнять аль-Фули за плечи:

— Паша! Прошу Вас, не надо делать из мухи слона.

— Всего доброго…

Аль-Фули развернулся было, чтобы уйти, но хаджи Аззам вцепился ему в руку:

— Паша! Поговорили и забыли… Клянусь Аллахом, я сдержу обещание…

Аль-Фули злобно вырвал руку, но Аззам подошел к нему ближе и зашептал, словно умоляя:

— Камаль-бей, послушайте меня, прошу Вас… Я умоляю, так будет лучше и для Вас и для меня.

Аль-Фули с немым вопросом уставился на него, но злость не сходила с его лица. Аззам сказал:

— Я хочу встретиться с «Большим Человеком».

— Он не встречается с кем попало.

— Прошу, Камаль-бей, помогите мне… Я хочу встретиться с господином и объяснить ему мое положение, что и как… Не отказывайте мне, шейх…

Аль-Фули посмотрел на него сверлящим, изучающим взглядом, как в последний раз, потом, уходя, бросил:

— Посмотрим…

Хаджи Аззаму было нелегко уступить даром четверть прибыли от представительства. Но он не смел открыто отказать. Он рассчитывал, что кампания против него не начнется, пока у них остается малейшая надежда, что он будет платить. Он попросил о встрече с «Большим Человеком» и настоял на ней в первую очередь для того, чтобы выиграть время, а еще у него было смутное предчувствие, что, встретившись с «Большим Человеком» с глазу на глаз, он сумеет убедить того снизить ставку. Была у него и другая важная задача: убедиться в самом существовании «Большого Человека»… Ведь, может быть и так, что аль-Фули использует имя «Большого Человека» без его ведома?! Надежда, конечно, слабая, но есть… Дело заняло несколько недель, во время телефонных переговоров Аззам настойчиво просил аль-Фули свести его с «Большим Человеком». И однажды утром в кабинете Аззама зазвонил телефон, и он услышал тонкий голосок секретарши:

— Хаджи Аззам… Здравствуйте… С вами будет говорить Камаль-бей.

Послышался голос аль-Фули, он кратко сообщил:

— Вы встречаетесь в четверг… В десять утра будьте готовы в своем офисе. Мы пришлем за вами машину, она вас заберет.

Даулят тщательно разработала свой план. С помощью взятки она сумела переманить всех офицеров на свою сторону, и они обращались с Заки аль-Десуки отвратительно и крайне грубо: не давали ему позвонить и обменивались между собой шуточками:

— Сделай мне «валентинку»…

— А это ты, тот старик-алкоголик…

— Аппарат-то уже не работает, только ручной привод…

Они смеялись громко, до колик, до хрипоты, и Даулят тоже участвовала в этом, чтобы раззадорить их и поиздеваться. Заки-бей не отвечал и хранил молчание. Оборона, которую он держал изо всех сил, пала, и он понял, что дальнейшее сопротивление еще больше унизит его и еще жальче станет ему Бусейну, которая не переставала всхлипывать. Державший их полицейский злорадствовал сквозь смех: