Чтение онлайн

К слову сказать, судить и приговорить к смертной казни могут не только людей, но и животных. При этом надо перед судьей доказать вину животного. На улице Монморанси свинья порвала щеку ребенку, и тот умер. Хозяин свиньи всячески защищал ее на суде, но свинью все-таки приговорили к сожжению.

Парижане очень любят держать в домах собак и кошек, которые считаются чуть ли не равноправными членами семьи. Их всячески холят, моют, вычесывают блох. Почти во всех домах в клетках живут певчие птицы, в основном – щеглы и жаворонки. Вельможи держат медведей, а король Иоанн – львов.

Численность воинского гарнизона Парижа – около тысячи человек. Количество стражников, наблюдающих за порядком, – шестьсот человек. В борьбе с пожарами заняты тридцать человек».

– Вот таков Париж, – закончил свою докладную записку королю Педро де Тенорио.

Но вовсе не шатание по дождливому Парижу было главным событием минувшего лета. Главным был поединок на мечах с Жаном Буриданом.

Виконт Нарбоннский сдержал свое слово, данное им дону Хуану во время обеда у мэтра Франческо Петрарки, и познакомил его с Жаном Буриданом. Однако убедиться в том, что автор парадокса о собаке – интересная личность, де Тенорио довелось несколько необычным образом.

Ссора произошла в московских банях королевского дворца Ситэ. В компании, помимо пожилого философа и дона Хуана, были виконт Нарбоннский, а также путешественник и дипломат Андрэ де Монтеран, недавно вернувшийся из длительной поездки в Московию. Они вдоволь нахлестались березовыми вениками, дон Хуан пребольно обжег себе ляжки, но делал вид, что банная процедура пришлась ему очень по вкусу.

– Наши бани только называются московскими, и мы лишь говорим, что паримся по-московски, – рассказывал де Монтеран. – На самом деле это лишь жалкое подобие того, что я испытал в Кремле. Это главная крепость московитян. У нас ведь как? Где паримся, там и моемся, тазы с водой на себя выливаем. Поэтому у нас пар тяжелый, сырой. Топим слабо, иначе долго не выдержишь. В Москве парилка – это отдельная комнатушка с плотной дверью. А моются в другом помещении. Печь они раскаляют до такой степени, что пар совершенно сухой и прозрачный, так что видишь, как дрожит воздух. Жар такой, что боишься вздохнуть – обожжешь легкие. Голову надо обязательно повязывать платком, иначе кровь пойдет носом. Но московитяне ухитряются даже хлестаться вениками при таком адском пекле! Удивительно, как у них кожа не слезает. Лично я не смог даже подняться на полати – это такие полки в виде ступеней из осины, на которые надо карабкаться, чтобы добраться до самого сильного жара под потолком. Я только внизу стоял. Семь потов с меня сошло, как говорят в Москве. Пробрало до самых костей – это тоже их поговорка. А теперь представьте себе, что московитяне обязательно ходят в баню каждую неделю!

– Ну, тут, любезный де Монтеран, вы явно переборщили, – снисходительно усмехнулся виконт Нарбоннский. – Раз в месяц – это я еще поверю, хотя и с трудом.

– Это действительно так, – пожал плечами де Монтеран. – Во-первых, посещение городской публичной бани у них стоит полполушки. Это одна восьмая копейки, самая мелкая монета в Московском государстве. Бани доступны даже для самого последнего нищего. И никаких шлюх вы у них в бане не встретите, не то что у нас! В кабаках – да, но только не в банях. Для них баня – это святыня, которую нельзя осквернять блудом. И они никогда не едят в банях, как это заведено в Париже. Приди домой после бани и садись за стол. Кстати, я никогда в жизни не ел так, как в Москве. Боже мой! У них даже летом на столе только самое свежее мясо. Никакого запаха, не то что на наших парижских пиршествах. А рыба, какая там рыба, господа! В наших реках и морях такой не водится.

– Они там что, даже вина в банях не пьют? – поинтересовался Нарбонн.

– Нахлеставшись вениками в парилке, московитяне пьют квас – это такой хмельной напиток из хлеба, мне трудно объяснить… Есть еще горячий медовый отвар, называется «сбитэн». Поймите, виконт, московитяне – народ особый и обычаи у них совсем другие. Например, все целуются при встрече, причем в губы, трижды. Идешь по улице – а вокруг тебя сплошь целующиеся люди. Целуются не только мужчины с женщинами, но и мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Это обычный способ поздороваться, только и всего. Вот и еженедельные походы в баню – строгая московская традиция. Если закрыть бани хотя бы на две недели, в Москве начнется народный бунт.

После дифирамбов по адресу московских бань де Монтеран перешел к восторгам, связанным с его впечатлениями о самой Москве:

– Вы не поверите, господа: там огромные купола церквей покрыты чистым золотом! Да-да, это никакое не преувеличение! А мостовые в городе настолько чистые, что мы в Париже такого даже представить не можем. В Москве на улицах кроме конского навоза почти никакого другого мусора нет. А все почему? Да потому, что вся торговля у них сосредоточена на главной площади. Ну, не вся, разумеется, есть несколько торговых рядов вдоль реки… Но московские улицы не загромождены лавками, как у нас в Париже.

– А дома? Какие у них дома? – поинтересовался Жан Буридан.

– Сплошь деревянные, из бревен, – ответил де Монтеран. – Купить обычный двухэтажный дом в Москве можно очень недорого.

– Это почему? – вновь спросил Буридан.

– Да потому, что в Москве дома долго не живут. Примерно раз в десять – пятнадцать лет город выгорает наполовину, а то и целиком. Но на удивление быстро отстраивается заново.

Тут Жан Буридан принялся рассказывать о том, как вот уже полгода подыскивает себе в Париже приличный каменный дом. И надо же такому случиться, что после длительных и бесплодных поисков ему вдруг предложили на выбор сразу два дома! У каждого были свои достоинства и недостатки. Притом цена оказалась примерно одинаковой.

Дон Хуан молчал в течение всего предыдущего разговора. Он испытывал неловкость от своего молчания, и тут подвернулась возможность пошутить, причем пошутить очень даже к месту. Тенорио уже знал, что в Париже любят хорошую шутку, а фраза, которая родилась в его голове, показалась ему весьма удачной. Дон Хуан вспомнил, что рассказывал о Жане Буридане поэт Петрарка, и, не утерпев, произнес по-латыни:

– Вы, сударь, так измучились, выбирая, какой из двух домов вам купить, что остается лишь удивляться, как это вы до сих пор не сдохли от переживаний, подобно вашей собаке! [25]

Де Тенорио казалось, что он говорит добродушно и с веселой улыбкой на лице, но на самом деле фраза прозвучала злобно, а улыбка получилась издевательской.

К тому же он по ошибке употребил латинский глагол «сдохнуть», относящийся к собаке, а не «умереть», что сгладило бы бестактность шутки. Вышло так, что, по сути, дон Хуан назвал Жана Буридана собакой и грубо пожелал ему… сдохнуть.

Шестидесятилетний Буридан тут же вызвал кастильского гостя на поединок. Виконт Нарбоннский согласился стать секундантом дона Хуана, а путешественник Андрэ де Монтеран – секундантом оскорбленного философа. О примирении даже не помышляли. Встретиться договорились на пустыре возле аббатства Святой Женевьевы – в восемь часов вечера.

Дон Хуан поражался: как это Буридан, человек преклонных лет и довольно рыхлого телосложения, без всяких колебаний бросил смертельный вызов ему, физически крепкому, молодому и довольно опытному рубаке? Хотя чему тут удивляться: ведь Буридан много лет назад в одиночку покорил суровую Ветреную гору! Да и легендарное приключение с дамой королевской крови, едва не стоившее Буридану жизни, говорило о бесстрашии этого человека.

Да и не стоит, право, недооценивать стариков, когда речь идет о защите оскорбленного достоинства. Уж кто-кто, а дон Хуан мог засвидетельствовать: архангел Мигель, если захочет, может вдохнуть в человека, отстаивающего свою правоту, такую силу и ловкость, что против него никто не устоит! Пример тому – престарелый дон Аугусто Спинелло, уложивший де Тенорио.

Поэтому в назначенный час дон Хуан прибыл к аббатству Святой Женевьевы в плохом настроении. Моросящий дождик и потемневшее небо ускорили наступление первых, слишком ранних для июля сумерек. К тому же от высокой стены аббатства на четверых людей падала серая тень.

У Жана Буридана, облаченного в короткий плащ с капюшоном и подпоясанного широким мечом, вид был решительный. При первом же взгляде на своего противника дону Хуану стало ясно: философ не намерен превращать поединок в ритуальную пляску с показным скрещиванием оружия, чтобы через пять минут топтаний прийти к обоюдному примирению. (Такие спектакли обычно разыгрывались, если силы противников были явно неравны, а один из дуэлянтов заведомо признавал свою неправоту.) Но нет! Философ жаждал крови обидчика, и никакие доводы рассудка не могли погасить его стремление зарубить кастильского наглеца.