Чтение онлайн

За спиной Андрея было пусто, и Филипп сообразил: вьюном поднырнул ему под расставленные ноги, вскочил и, размахивая отодранным рукавом, опрометью бросился к пожарному сараю.

Старик конюх с водопоя подводил к воротам две пары лошадей. Филипп ринулся к старику. Вид у него был такой, что конюх бросил лошадей, шарахнулся и заорал благим матом: «Крау-ул!» Кони всхрапнули, рассыпались, но Филипп успел поймать одного коня, буланого, с алыми на гривах лентами. Через секунду Филипп был уже на нем. Сжал его коленями, конь тряхнул гривой и метнулся от ворот. Когда Филипп глянул назад — Андрей тяжело и медленно валился набок, словно вяз, подмытый водой. Казаки с победным воем наседали на батарейца. С минуту Филипп колебался: скакать ли ему прочь или ехать на толпу, мять, давить и выручать товарищей? Но, оглянувшись еще раз, он понял, что теперь их все равно не выручишь. Казаки клевали Андрея со всех сторон, и его даже не было под ними видно. К сараю уже бежали изодранные, исцарапанные «румыны»: они только теперь разглядели, что Филиппа у них нет под ногами.

Филипп еще крепче рванул коня, впился в него пятками. Конь стал на дыбы, прыгнул и, вытягиваясь в струнку, вихрем понес его из хутора.

А вечером, когда на улицах уездного городка изредка вспыхивали электрические лампочки, буланый устало цокал по мостовой. Прислушиваясь к своим непомерно звучным ударам, он опасливо косился по сторонам, прял ушами. На передней правой у него заломилось копыто, и он слегка прихрамывал. На серых от пыли пахах — извилины затвердевшего пота. Буланый тяжело дышал, и впалые бока его неровно ходили, Филипп разбито кособочился на своем изорванном пиджаке, подстеленном коню на спину.

По тротуарчику навстречу Филиппу торопливо шел, постукивая коваными каблуками, военный. На нем — новая гимнастерка, синие галифе и на околыше фуражки — яркая остроконечная звезда. Филипп внимательно присмотрелся к нему. «Должно, красногвардеец», — решил он. На плечах у военного не было ни погон, ни нашивок. «Чудно: может быть, командир какой, а как узнать его?» Задернул буланого.

— Товарищ, где у вас тут штаб?

Красногвардеец по-военному пристукнул сапогом, подозрительно осмотрел Филиппа от стоптанного чирика, на который спускался шерстяной чулок, до смятой казачьей фуражки со сломанным козырьком и царской кокардой, и по молодому, опушенному нежной бородкой лицу скользнула усмешка, тонкая и скрытая.

— А вы кто такой? — ласково спросил он. — Для чего вам штаб?

Филипп сказал, что он приехал с хутора, где ему только что намяли бока, и хочет поступить в отряд. Красногвардеец еще раз окинул его недоверчивым взглядом, подергал бровями, размышляя: так ли он говорит? — и, видимо поверив, круто повернулся:

— Идемте, я провожу вас.

Дорогой они разговорились. Красногвардеец, угостив Филиппа папироской, расспрашивал его про хуторские новости, про казаков, о том, как они живут, что делают, думают ли воевать, как и с кем. Филипп, попыхивая папироской, рассказывал:

— Атаманы да офицеры хотят воевать, да только казаки не хотят, упираются. Им уж надоела эта проклятая война. И так довоевались, что ничего не осталось. Многие казаки ждут перемены, а ее все нет и нет. Кондратьев один раз приезжал от вас, а больше никого не было.

— Вы разве знаете Кондратьева? — встрепенулся красногвардеец.

— А я к нему и приехал.

— Что ж ты сразу не сказал! — Красногвардеец остановился, и глаза его зацвели улыбкой. — Его ведь нет сейчас в штабе. Он на квартире. Пошли назад. Мы стоим вместе с ним.

Минут через десять Филипп завел буланого в просторный двор с кирпичной стеной и кирпичными сараями, привязал его под навесом. Там уже стояло несколько лошадей с коротко подстриженными гривами и хвостами. Одну из них, тонконогую стройную карюху со звездой на лбу, Филипп угадал: Кондратьев на ней приезжал в хутор. Красногвардеец положил буланому сена, и Филипп, недовольно осмотрев себя, натянул чулки, поправил фуражку и вслед за красногвардейцем зашагал к крыльцу.

Кондратьев, одетый по форме, подтянутый, стоял возле стола, суетливо перебирал какие-то бумажки и совал их в карманы: как видно, собирался куда-то идти. Когда двери открылись и у порога застучали шаги, он оторвался от стола и, подняв глаза, выжидательно уставился на вошедших.

— Здравствуй, товарищ Кондратьев!

Тот смущенно ответил:

— Здравствуй…

— Не узнаешь разве?

Кондратьев застенчиво улыбнулся:

— Да, признаться…

— Неужто я… Фонтокина не помнишь?

— Фонтокин, Фонтокин, да разве же тебя узнаешь! — Кондратьев обрадованно сунул ему руку, придвинул стул. — Где ж тебя узнать! Ты как будто… Ну, садись, рассказывай. Приехал, значит. Хорошо! Лучше поздно, чем никогда. Я и знал, что ты приедешь… — Кондратьев сыпал словами, дружески посмеивался, а Филипп, опустив голову, рассматривал свой порванный в схватке чирик.

— Приехал… Насилу головенку унес… И то, должно, не семенная. Шея и до сё все ломит… Затылок был один, теперь два стало.

Филипп рассказывал о драке у амбара (о главных событиях он пока не сказал), а Кондратьев раскатисто хохотал, будто слушал уморительную историю.

— Говорил тебе: поедем! Нет, вишь, сараи надо поправить да гумно окопать. Вот тебе и поправили. Ну ничего, злее будешь. А? И так злой? Нет, не очень злой. А где тот старик? Да, да, Коваль, Яков Коваль? Пики делает? С нами воевать? Ха-ха-ха! А батареец где? За тебя страдает? Вот видишь: сам удрал, а их теперь колотят там. Ну ничего: выручим как-нибудь. Мы, кстати, уже подготовились к выступлению. Пойдем проведаем вашу станицу… Ну, вот что, Фонтокин, — Кондратьев засучил рукав гимнастерки и взглянул на часы, — мы с тобой поговорим вечерком, а сейчас мне надо сходить к командиру отряда. Ты пока отдыхай… Товарищ Петров, — Кондратьев повернулся к красногвардейцу, — возьми вот Фонтокина на свое попечение: своди его в баню, отмой, а то он видишь какой хороший. А я пойду пока. Между прочим, Фонтокин… Ты ведь урядник, кажется? Так я помню? Не возражаешь для начала взять на себя взвод? Нет? Вот и славно, я поговорю с командиром отряда. Ну, я пошел! — и Кондратьев, не прощаясь, хлопнул дверью.

Часа через два-три помолодевший Филипп, ощущая приятную свежесть только что полученного со склада красногвардейского обмундирования, сидел с Петровым за столом, пил чай и, поджидая Кондратьева, расспрашивал про новые военные порядки.

— А здорово они тебе, паря, фисгармонию устроили. По щекам ровно букарем елозили. Вишь, сколько борозд понаставили. — Коваль, силясь улыбнуться, смотрел в обезображенное лицо Андрея-батарейца. — А у меня что-то в боку покалывает. Какой-то шут полыхнул сзади, я и не видел кто… Ну, дьявол с ним, засохнет, а Филиппа мы все же выручили.

Андрей сидел на полу, привалясь спиной к стене амбара, выставлял толстые, измазанные в грязи колени. Из разорванной полы пиджака он выдирал клочки ваты, прикладывал к лицу. Ватка быстро набухала сукровицей, он бросал ее и выдирал еще. Все его огромное тело было сплошь охвачено зудом, и он ежился, кряхтел. На лице остро ныли ссадины. Под левым глазом рдел багряный, во всю щеку синяк.

— Ну, мы им тоже небось как следует начесали спины. Я все руки себе пообмочалил и пальцы повышибал, кулак-то вон как распух. — Андрей провел рукой по губам — верхняя, рассеченная губа у него разъезжалась надвое, — и на руке осталась красная дорожка. — Только зря вот мы в амбар-то попали. Сиди теперь, жди чего не знаю.

Яков Коваль придержался за больной бок, опустился на колени.

— «Зря попали». Скажешь чего! Тебя небось человек десять тащили: кто за руку, кто за ногу. Один какой-то шутоломный за ширинку ухватился. Я уж не стал супротивничать. Все равно, думаю, без толку, другой бок только намнут…

Они подсчитывали раны, залечивали их своим способом, а казаки в это время, вздыхая и раскаиваясь, всей гурьбой валили в правление с повинной. Боялись, что за Филиппа им влетит от следователя, несмотря на их заложников. Забурунный, прикидываясь, что у него зашиблена нога, прихрамывал, морщился, клял кого-то и тянулся позади всех.