Чтение онлайн

В только что минувшей русско-японской войне принимали участие почти все наши казачьи войска, выслав на театр войны более или менее крупные части от полка до дивизии включительно.

Чрезвычайно гористая и вообще пересеченная местность маньчжурского театра войны, разбросанность казачьих частей по всему фронту и другие неблагоприятные обстоятельства не могли, конечно, способствовать массовым действиям казаков, как легкой конницы, благодаря чему в печати неоднократно высказывалось мнение о том, что будто бы казачьи части не в полной мере оправдали возлагавшиеся на них надежды.

Могли ли казаки действительно сделать при данных условиях больше, нежели сделано ими, — скажет нам история, а пока мы знаем, из официальных телеграмм и рассказов очевидцев, что служба казаков небольшими частями при разведках неприятеля, подвижном охранении войск и проч. была полна такими примерами подвигов и беззаветной преданности своему долгу, что можно смело сказать, что и в эту войну казаки наши были теми же казаками, которые стяжали всемирную славу русскому казачеству на полях брани в минувшие годы.

Рассказы об этих подвигах, сообщенные в свое время в различных периодических изданиях, собраны в настоящей книге, с указанием источников, откуда они позаимствованы.

Пусть читают эти рассказы в поселках, станицах и хуторах.

Старики прочтут о славной службе своих детей на бранном поле, и сердце их порадуется. Молодежь воспримет дух бойцов и поставит их для себя примером в предстоящей службе Царю и Родине. Ветераны-участники войны, читая эти рассказы, вновь переживут тяжелое, но дорогое для них прошлое, и с отрадным чувством свято исполненного долга будут вспоминать

Настало 17 марта, день Алексея Божьего человека. Утро было холодное. Густой туман закрыл землю, и неясными силуэтами рисовались дома и заборы. Ляоянской башни не стало видно за туманом. Утром из-за тумана один поезд наткнулся у станции на другой. Два громадных паровоза сошли с рельсов…

На грязном, раскисшем от дождя и сырости тумана, чумизном запаханном поле строились казаки. В полуверсте сзади табунами стали сбатованные кони. В середине, на гаолянных китайских циновках, был поставлен аналой, и на нем лежал складень с иконой Св. Алексея, покровителя приамурских казаков. Забайкальские казаки, одетые в собственные шинели, при амуниции с наборными поясками имели походный вид. Все, что можно было вычистить, — вычистили, все, что можно было починить, — починили. Пытались отмыть и загорелые темные лица, да не сошел загар, и суровым походом через сопки Забайкалья веяло от темных лиц угрюмых станичников…

Правее забайкальцев стояли амурские казаки. Тут молодежь стояла рядом со стариками. Новички!.. А посмотрите, как стреляют! На восемьсот шагов пятки ладонью закрыть можно.

На глинистой размытой дороге поставлены махальные.

В 11 часов утра стали съезжаться начальствующие лица.

Прошло минут десять ожидания. Легкий ветерок короткими и нежными порывами, словно взмахами кисти, сгонял туман, показалось голубое небо, яркое южное солнце, дали расширились, и по земле длинными струями потянулся пар. Все переменилось под лучами теплого солнца, открылась, как из-за занавеси, большая палатка и заборы деревни, усеянные китайцами.

Вдали показался экипаж, окруженный конными казаками, и георгиевский значок командующего маньчжурской армией.

— Слушай на краул! — пронеслась над полем команда, и музыканты пехотного полка заиграли встречный марш.

Командующий армией пешком обошел сотни, здороваясь с каждой и поздравляя с праздником.

Шашки вложили в ножны. Трубачи сыграли на молитву, и сотни загорелых голов обнажились под теплыми лучами весеннего солнца.

А земля все парила и парила, и струи этого пара, белые и словно живые, быстро неслись над грязным и скользким полем чумизы.

Священник в краткой речи напомнил казакам, какой день они сегодня празднуют, потом, повернувшись к аналою, начал молебен.

Хор певчих-казаков, составленный всего семь дней тому назад и обученный полковым врачом, строго и стройно пел песнопения. И торжественно звучали слова молитвы в этом теплом весеннем воздухе, на голом поле, возле усеянных китайцами глиняных стен деревни. Примолкли китайцы. Они смотрели и, казалось, думали: не этим ли сильны русские, не этою ли святою молитвой и такою тихой, светлой, радостной верой?

Молебен кончен. Аналой убран. Командующий говорит тост за Государя Императора, и каждое слово отчетливо слышно в этом живом квадрате людей. И все слушают, и все боятся проронить хотя одно слово.

— Государь Император, и отправляя меня, и вчера особою депешею, просил передать Свой Царский привет и уверенность, что во всех случаях вы выполните свой долг перед отечеством, как исполняли ваши деды и отцы. Во здравие Государя Императора «ура»!

Громкие крики «ура» сливаются с торжественными звуками народного гимна… Но вот они стихли. Еще раз поднята чарка.

— Поздравляю вас с праздником и пью за ваше здоровье, молодцы!

Потом говорил тост генерал-лейтенант Линевич, как атаман всех приамурских казаков. Командующий провозгласил тост за генерала Линевича, а полковник К. — «за почетного старика Албазинской станицы и командующего Маньчжурской армией».

Затем раздалась команда «по коням». На минуту поле покрылось бегущими людьми. Разбатовали коней и сели удивительно быстро. Командующий армией сел на рыжего коня, подведенного ему, и принял парад. Поблагодарив казаков, командующий армией верхом уехал в город Ляоян.

Праздник вступил в свои права. Веселые песни неслись из казачьего стана. Музыка играла подле палатки, шло братанье между забайкальцами и амурцами, читали телеграммы.

А в сотнях распевалась песня, сочиненная Амурского полка хорунжим Сычевым на злобу дня…

А теперь — скажи Царь слово,

Затрубит труба: «садись».

Шашки вон!.. И полетели…

Ух, японец, — берегись!..

В палатке говорились тосты. Так уже водится в офицерской семье, и казачьей в особенности, чтобы гости говорили речи, а хозяева им отвечали. У кавказских казаков для этой цели избирается особое лицо «тулумбаш» — голова стола, поют песни застольные, тягучее «мравал-джамиер», пьют за кого-нибудь и одновременно «алла верды» за другого. Много говорится в них теплого, лестного, и всегда в этих речах много огня и много чувства.