Чтение онлайн

Часам к одиннадцати на полных рысях прибыла забайкальская батарея. Заглянув в карту, измерив расстояние циркулем, войсковой старшина Гаврилов скомандовал «огонь».

Рявкнуло первое орудие, — недолет. Рявкнуло второе, — перелет. Третий снаряд уже разорвался над головами японцев, о чем сейчас же донесли сигнальщики, наблюдавшие с высокой сопки за падением наших снарядов. А через час загрохотали и неприятельские пушки, и на нас посыпались горные гранаты, а затем и крупные «шимозы», вздымавшие при разрыве целые столбы черного, удушливого дыма. С нестерпимым шипением и воем летели эти «шимозы» через наши головы, поражая все пространство позади нас и разрываясь то в самом ущелье, то между горами, и тогда особенно гулко отдавались эти страшные оглушительные разрывы. Казачьи полки, стоявшие в резерве за нашим флангом, стали терпеть от снарядов, и их пришлось отвести; наши коноводы (штабные), приютившиеся было в овраге позади нас, также должны были переменить несколько раз место, чтобы не нести напрасных потерь. Лошади, напуганные гулом «шимоз», вырывались из рук и, задрав кверху хвосты, носились по ущелью.

Действительно, эффект от разрыва «шимоз» очень сильный; но действие их, весьма разрушительное при попадании в постройки или окопы, мало действительно, если поражать приходится стрелковые цепи, отдельно стоящие батареи и т.д. Действие разрыва фугасное, т.е. осколки разбрасываются очень мало в стороны и летят фонтаном кверху. Но вид разрыва от вылетающего клуба густого черного дыма очень страшен и производит весьма неприятное впечатление.

Под этим неприятным впечатлением шимозного огня нам пришлось пробыть целый день вплоть до сумерек, причем солнце жгло нас немилосердно, и мы совершенно изнемогали от его палящих лучей. Некуда было укрыться от невыносимой жары, потому что вблизи не было ни одного кустика, и мы кое-как прятались под растянутыми на пиках двумя-тремя полотнищами казачьих палаток.

Но, несмотря на очень сильный огонь, потерь в наших батареях за весь день почти не было благодаря очень искусному их расположению и тщательной маскировке. Лишь два снаряда попали в забайкальскую батарею, но по какой-то необыкновенно счастливой случайности все обошлось благополучно. Один снаряд «шимоза» упал впереди батареи в нескольких шагах от орудий и не разорвался; другой попал под самое дуло одной из пушек и также не разорвался, но лишь поднял громадный столб пыли и камней, причем одним камнем ушибло артиллериста, только что собиравшегося дать выстрел. Казак упал от удара, но тотчас же вскочил, снова схватился за шнур и дернул, как ни в чем не бывало. Между тем впечатление от падения этого снаряда было ужасное, и мы, стоя на соседнем холмике, приняв черную пыль за столб дыма, одно мгновение думали, что батарея разлетелась в клочья. Но вот пыль рассеялась, и мы увидали всех артиллеристов на своих местах, совершенно хладнокровно продолжавшими свое дело, как будто около них ничего не произошло. Войсковой старшина Гаврилов, сидя около первого орудия с папироской в зубах, тем же спокойным тоном продолжал подавать команды.

Генерал пришел в восторг от этой удивительной храбрости батареи. Ни один человек не шевельнулся с места, не нагнулся, не присел! Только ушибленный, свалившись от удара, выпустил шнурок из рук. Но через минуту, оправившись, он уже дал выстрел…

— Спасибо, молодцы-забайкальцы! — крикнул генерал, и на лице его заиграла довольная улыбка.

Да, этими людьми можно было гордиться! Гаврилов и все офицеры и нижние чины 1-й забайкальской батареи были истинными героями во всех боях, где им приходилось участвовать. Они не знали, что значит бояться и не исполнить своего долга. Под самым страшным огнем они работали у своих орудий так же хладнокровно, как на смотру или маневрах; батарейный командир, не обращая никакого внимания на лопавшиеся около него снаряды, никогда не возвышал голоса, не волновался и совершенно спокойно командовал прицел и трубку.

17 октября — день чудесного спасения Их Императорских Величеств от грозившей им опасности при крушении поезда и день войскового праздника войска Донского. В этот день в Новочеркасске совершается церемония круга, выносят старые знамена, штандарты и регалии, станичники молятся за казаков, убитых за честь и славу Тихого Дона, молятся и за тех, кто призван в новую тяжелую войну послужить этой великой славе донской. В этот день у нас в тылу позиции совершалось передвижение корпусов с одного фланга на другой, и для того, чтобы отвлечь внимание японцев от этого движения, донской казачьей дивизии в составе 19-го, 24-го 25-го полков и 3-го донского артиллерийского дивизиона, под общим начальством генерала Телешова, было приказано усилить разведки и возможно больше беспокоить неприятеля на его левом фланге. В 7 часов утра донцы собрались в деревне Сюлюбтай и двинулись на деревни Ямандапу, Фудядуанза и Лидиянтунь. У деревни Ямандапу в небольшой балочке отряд остановился и полковники и войсковые старшины были собраны для получения приказаний.

— Неприятель занимает линию укрепленных деревень к югу от нас отрядами из трех родов оружия, — сказал генерал и, подняв густые черные брови, пытливо оглядел своих сотрудников. Они стояли молча и слушали внимательно. Красавец генерал Абрамов с седыми волнистыми бакенбардами задумчиво разглаживал их холеной рукою. Командир 19-го полка, плотный чернобородый мужчина, был весь внимание — его сотни были в авангарде, немного поодаль стояли полковник М. и войсковой старшина П. Речь начальника дивизии лилась медленно и спокойно. Казалось, он выяснял обстановку маневра, который вот-вот должен разыграться между этих серых деревень в полях тихо колышущегося гаоляна.

Вы, — обратился начальник дивизии к командиру 19-го полка, — спешьте три сотни и наступайте на деревню Фудядуанзу. Одна сотня атакует с севера, а две с востока. Вы, — указал генерал Телешов войсковому старшине П., — спешьте две сотни и наступайте восточнее д. Подсентунь на деревню Цинзянтунь и, обойдя ее, завладейте ею. Артиллерия, — обратился начальник дивизии к полковнику К., — станет между полками и обстреляет сначала деревню Фудядуанзу, а после ее очищения неприятелем пусть перенесет огонь на деревню Лидиянтунь. 26-му полку быть в резерве. Обеспечение левого фланга — на заставу, бывшую в деревне Кулитдай, правого фланга на 24-й полк.

Был девятый час утра чудного теплого осеннего дня, когда казаки 19-го полка, согнувшись, с винтовками наперевес, вошли в поля гаоляна и черными точками рассеялись по равнине. Затарахтели выстрелы, и на поддержку им заскрипела, мощно раздвигая воздух, жестокая шрапнель донских батарей. Донцы наступали, как на маневре. Быстро обстреляв деревню, из которой им отвечали пачками две роты пехоты и два орудия, они начали под сильным огнем перебежки и подошли к деревне. Японцы скоро утихли, они поспешно покидали деревню, и спешенные казаки вошли в нее. Она еще носила следы боя и отступления. Казалось, что она еще была теплая от жизни, бившейся в ней лихорадочным пульсом, от вражьей крови, улившей там и там стенки окопов. Бинокль валялся на дороге; две пары сапогов со шпорами остались увязши в болоте; недоеденная коробка консервов с рисом и рыбой, патроны и нарезанные для обеда порции мяса и жареной говядины лежали между фанз. Жизнь, устроившаяся здесь, прочно кипела в этой деревне обычным порядком. Нападение было неожиданно. Отступление поспешное.

Спешенные казаки заняли опушку деревни, а войсковой старшина П. вызвал охотников пойти на разведку деревни Лидиянтунь. Охотников вышло по 8 человек от сотни; с ними пошел хорунжий Полковников. Быстро подкрались охотники на 150 шагов к деревне и залегли, рассматривая стенки деревни, фанзы, улицы. Там слышался шорох, чужая команда на незнакомом языке, разговор, виднелись черные шапки с желтыми околышами, ружья. Большой отряд пехоты, силою до двух батальонов, занимал поспешно окопы: два орудия стояли на позиции, к ним быстро подвезли еще шесть орудий. Один из охотников, казак Февралев, пробрался в самую деревню, пересчитал орудия и определил точно их место расположения.

Хорунжий Полковников тоже подкрался к самой деревне и, видя недолеты наших снарядов, вернулся к батарее и указал ей точно место стоянки неприятеля.

Под огнем наших батарей японцы начали очищать и деревню Лидиянтунь и постепенно выводить из нее свои орудия. Тогда генерал Т. приказал постараться, если возможно, охватить отступавшие орудия. Войсковой старшина П., получив это приказание, направил 3-ю сотню есаула Косоротова в обход и несколько в тыл неприятелю. С есаулом Косоротовым было три взвода и ни одного офицера. Один взвод у него при офицере был на заставе — на охранении флангов, а второй офицер ушел в разъезд.

Тихо, склонивши дротики на бедро, рассыпалась по густому гаоляну сотня есаула Косоротова. Укрытая высокими стеблями, она незаметно подавалась вперед и вперед и вдруг увидали на опушке деревни на дороге два орудия, стоявшие, как показалось есаулу Косоротову, без прикрытия. Есаул Косоротов из старых есаулов, невидный, спокойный, хороший хозяин; он, казалось, был человеком неспособным уже на молодой порыв, на отчаянный подвиг. Но текла в нем кровь казачья. Текла и кипела, и бурлила, и волновалась, и не могла эта кровь не пробудиться при виде вражеских орудий. Ударил нагайкой под шебенек своего маштака Косоротов и с криком «на батарею!» вынесся вперед. Ураганом полетела за ним сотня. Они неслись «как сумасшедшие», — рассказывал мне очевидец этой атаки, бывший со спешенными людьми, командир пятой сотни есаул Леонов, — ничто не могло их удержать. Пехота, бывшая за каменными стенками китайской деревни, открыла сильный огонь по лаве, заговорили картечью и орудия. По силе огня казалось, что никто не дойдет до цели, — все погибнут. Но точно эта атака была на маневрах, будто холостыми патронами стреляли японцы; целая и невредимая летела бешеная лава…