Чтение онлайн

– Ой, больно, – взвыла она. – Отпусти!

Я не отпустила, а дотянулась через нее и заблокировала двери. Я была в бешенстве. Из-за того, что Софи так гладко солгала и втянула меня в это. Я грубо ее встряхнула, и она протестующе вскрикнула.

– Не могу поверить, что это твои слова, – сказала я. – «В последний раз мы видели нашу маму на Рождество пять лет назад». Что с тобой?

– Ты такая паинька, – огрызнулась Софи. – Я жалею, что рассказала тебе о своем плане. Надо было лететь одной.

– Да, правильно, – поддакнула я. – Твой план. Можно подумать, он вообще сработал бы.

Мы ехали по шоссе в город. Все, что я видела час назад по дороге в аэропорт – грязные улицы, чужие лица, китайские иероглифы, которые не могла прочесть, – думая: «Мне никогда больше не придется на это смотреть», лезло теперь в глаза, и я их закрыла. Не помню, чтобы я когда-нибудь чувствовала себя так погано. Я не хотела оставаться в Шанхае, но и лететь домой тоже не хотела. Вот что я осознала у билетной стойки. Я испытала облегчение, когда женщина отказалась принять карту. Я снова обнаружила, что уступаю Софи в храбрости.

Я думала, что Софи немного всплакнет, тогда я почувствовала бы себя лучше, но она замкнулась в каменном молчании, глядя в окно.

– У вашего брата красивые волосы, – сказал мне по-английски водитель такси, когда мы остановились у светофора на красный свет.

И я ответила:

– Да, у него красивые волосы.

Дома нас ждала мама. Увидев нас, она повесила трубку и бросилась к нам, плача и ругаясь, как никогда на моей памяти.

– О чем вы думали? – повторяла она.

Тогда Софи очень к месту начала всхлипывать. Она упала в мамины объятия и разрыдалась. Я неловко стояла рядом.

– Ведь я на тебя рассчитывала, Ли, – сказала мама.

И мне захотелось снова уйти из квартиры, навсегда.

Но вместо этого я подошла к дивану, где на коленях у мамы лежала Софи, и села по другую сторону. Положила голову ей на плечо и закрыла глаза.

– Я ненавижу Шанхай, – приговаривала Софи между всхлипами и икотой. Мама гладила ее по коротким кудряшкам.

– Через месяц мы полетим домой на все лето, милая, – сказала она. – Только подумай об этом. Все «Крогерсы», футбольный лагерь и столько времени с Аной, сколько ты захочешь.

Эти слова заставили Софи разрыдаться еще сильнее.

– Но это всего лишь поездка, – наконец проговорила она, когда ее дыхание стало ровным от изнеможения. – Это – не домой.

– Дом теперь здесь, – твердо произнесла мама, и что-то внутри у меня оборвалось. Я надеялась, что она скажет: «Мы подумаем о возвращении или о том, чтобы задержаться там по окончании лета». – Мы же не можем взять и бросить папу? – продолжила мама.

– Почему? – шмыгнула носом Софи.

Мама, похоже, секунду подумала над этим.

– Шанхай постепенно вам понравится, – наконец сказала она, не отвечая на вопрос. – Вот увидите. Обещаю. Это происходило со мной оба раза – в Англии и в Германии. – Она вздохнула. – Жаль, девочки, что вы не рассказали мне о своем состоянии вместо того, чтобы просто сбежать.

Никто из нас не ответил, но я крепче обняла маму.

Мама оказалась права: действительно стало лучше. По крайней мере Софи постепенно полюбила этот город. Она собрала компанию детей из нашего жилого дома, с которыми играла в прятки, только здесь это называлось «Облава». Я тоже с ними играла, без особой охоты; я чувствовала себя неполноценной, сидя одна в своей комнате. Но едва выходила на улицу, как сразу же начинала скучать по тихому покою письменного стола и по своим книгам. Мне противно было сидеть скорчившись в кустах, а когда я была водящей, то во время поиска людей на меня накатывало мучительное чувство одиночества. Софи, разумеется, обожала эту игру и ничего так не любила, как с дикими воплями напасть на меня из засады, расхохотаться в ответ на мой вскрик ужаса и умчаться прочь. Она даже придумала себе наряд для игры в «Облаву», максимально увеличивавший ее невидимость: вездесущая черная толстовка с капюшоном, черные леггинсы и черные кроссовки. Мы играли с Джулианой, шведской девочкой с пятнадцатого этажа, Нэн, дочерью сержанта морской пехоты с девятого этажа, и Джи Муном и Сок Джином, близнецами-корейцами с шестого этажа, которые всегда прятались вместе и их легко было найти.

За пределами нашего жилого комплекса, на улицах Шанхая, Софи по-прежнему бесилась, когда люди трогали ее волосы и называли мальчиком. Но она научилась отвечать им дерзостями по-китайски, что всегда производило на них впечатление. Тогда они разражались витиеватой речью, насколько блестящ ее китайский, из которой она мало что понимала.

А я наконец обрела настоящую подругу, или, во всяком случае, что-то близкое к этому. Моя интуиция в отношении Евгении оправдалась, и во время большой перемены мы стали ходить вместе. Она обладала таким же чувством юмора, и дни сделались не столь одинокими. Но ее отец был по-настоящему строг и не позволял ей никуда ходить в выходные или после школы.

У меня было странное чувство, что я делаюсь моложе, а не старше. Я знала, что мои друзья в Штатах больше уже не играют в прятки. Но в Шанхае не было кинотеатров, куда мы могли бы пойти, если не считать квартиры морского пехотинца, где изредка показывали американские фильмы. В моем классе были другие дети, проводившие вместе выходные, но я пару раз побыла в их компании и пришла в ужас. В первый раз мы целую субботу швыряли из такси яйцами в китайцев. Я села на среднее сиденье после того, как попала в женщину на велосипеде, перепачкав ее платье. Все поставили мне пять с плюсом, а я умирала со стыда. Я знала, что эти ребята (Джоан из Штатов, Зара из Новой Зеландии, Брэд из Австралии) ходят в выходные по барам и клубам – если ты был белым, вышибалы просто впускали тебя, – но для меня это звучало еще хуже «Облавы».

На самом деле, в противоположность маминому обещанию, чем дольше я жила в Шанхае, тем сильнее скучала по Штатам, может, еще и потому, что чувствовала: я потеряла Софи как соучастницу по преступлению теперь, когда она превратилась в такую энтузиастку этого города. Или она просто решила, что больше не может со мной об этом говорить. Я гадала, что случилось бы, сядь мы тогда в самолет. Представляла нас в полете – мы крепко держимся за руки, с волнением обнимаемся, приземлившись в Атланте. Шок в голосе Аны, когда мы звоним ей из аэропорта. Мы садимся в родительский «фольксваген», на потертые кожаные сиденья, еще на шоссе видим, как возвращается к нам Атланта. С каждым новым днем в Китае я чувствовала, что вынуждена надевать личину благополучия, сурового выживания – перед мамой и папой и даже перед Софи, точно так же, как ежедневно надевала свою одежду.

Это был первый год. На второй год, по возвращении с летних каникул, проведенных в Штатах, я обнаружила, что Шанхай стал мне больше нравиться. В основном я получала удовольствие от наших семейных мероприятий. Прогулок по городу в выходные. Воскресных бранчей в «Хилтоне», где ты мог сказать шефу, как приготовить твою пасту, и выбрать крохотные тарталетки с шоколадным муссом – на заднем плане играл струнный квартет. Или порой от личного, восхитительного чувства, когда я гуляла самостоятельно в наступавших сумерках. В сгущавшейся темноте никто не мог сказать, что я иностранка, и я имела возможность наблюдать за городом никем не замеченная. Увиденное мной было прекрасно: язык пламени под огромным котлом с выпуклым днищем; старики, сидящие на открытой веранде в пижамах. Однако моим любимым зрелищем по-прежнему были медленно двигающиеся люди, как те, которых я увидела среди танцевавших бальные танцы на четвертый день нашего пребывания в Шанхае. С тех пор я узнала, что эти движения называются тайцзы. Я была уверена, что если бы научилась двигаться, как они, то могла бы замедлить всё настолько, чтобы стало хорошо. Лица их были сосредоточенными и одновременно отсутствующими. Они были так поглощены своими упражнениями, что, похоже, не видели меня, сидевшую на парковой скамейке и наблюдавшую за ними, а я тоже хотела вот так же утратить свое самосознание.

Это был год моего тринадцатилетия, настоящий подростковый возраст. Тогда я этого не знала, но Шанхай тоже переживал переходный период с повсеместными уродливыми стройками, период безумного ускорения роста. С тех пор я иногда думала, что, наверное, ощущала своего рода сочувствие со стороны этого города, который, подобно мне, понятия не имел, каким образом скрывать быстрое развитие, настолько же смущенный появлением окраин и исчезновением рисовых полей, как я своей растущей грудью и пришедшей менструацией.