Чтение онлайн

В тот год в гости к нам приехала из Индианы тетя Бэт. Она привезла нам с Софи шоколадно-арахисовых «пальчиков» и медовых хлопьев, кренделей с горчицей для мамы и лакричные конфеты для папы. До ее приезда мы волновались, как она справится с повышенным вниманием и общим ажиотажем по отношению к иностранцам: ведь росту в ней было шесть футов, а волосы она красила в рыжий цвет. Но тетя Бэт показывала пальцем и таращилась на шанхайцев не меньше, чем они показывали пальцами и таращились на нее. Она всегда хотела быть киноактрисой, сказала она нам, поэтому внимание ей нравилось.

– Я не знал, что ты хотела быть актрисой, – сказал папа. – Я всегда думал, что ты хотела стать библиотекарем.

Тетя Бэт громко хохотнула и сделала большой глоток вина. Поставив бокал, она почему-то подмигнула мне, и я заговорщицки подмигнула ей в ответ, хотя на самом деле не поняла, что означало это подмигивание. После этого тетя предстала передо мной в ином свете – более эффектной и таинственной, чем я изначально ее считала. В Индиане ее относительная молчаливость всегда казалась мне скучной, но теперь эта женщина интриговала меня и, что довольно странно, в Китае она держалась гораздо непринужденнее, чем когда-либо на моей памяти в Чаритоне.

От тети Бэт мы ожидали серьезного сочувствия нашей суровой жизни в Азии, но она, напротив, принялась рассуждать, как нам повезло, отмечая такие стороны нашей жизни здесь, как водитель, отдых на Пхукете в Таиланде и огромный плавательный бассейн в нашем жилом доме. Мама предложила тете подать заявление на работу в Американской школе, но та ответила, что кто-то же должен жить рядом с бабушкой и дедушкой, и после этого за обеденным столом наступила тишина, пока папа не вмешался и не принялся говорить, почему, по его мнению, Буш победит Клинтона.

Мне было по-настоящему грустно, когда мы отвезли тетю Бэт в аэропорт; это походило на отлет из Штатов в конце лета. В присутствии тети Бэт Шанхай казался более нормальным: я не чувствовала себя неуклюже высокой, все мы гораздо больше смеялись, и Америка представлялась близкой и реальной, а не сном, от которого мы только что очнулись. Я восхищалась поведением тети Бэт в Китае. Она не пыталась подстроиться или быть китаянкой: клала сахар в свой жасминовый чай и, когда мы запротестовали, сказала, что ей так нравится. Тем не менее она не относилась к тем туристам, которые вызывали раздражение, прося вилку и нож, и ели только рис: она единственная из нас попробовала куриные лапки и назвала их прелестными, это слово мне пришлось посмотреть в словаре, когда мы вернулись домой.

Какое-то время я пробовала вести себя как тетя Бэт, приняв ее небрежную, слегка несдержанную манеру смеяться и привычку поднимать брови в комичном недоумении вместо того, чтобы огорчиться. Но Софи высмеяла меня за копирование тетки, и это правильно – это была не настоящая я. Роскошь непринужденных манер и молниеносной юмористической реакции тети Бэт являлась частью роли туриста, когда для тебя нет ничего важного, а также привилегией взрослого человека. Ни один из этих трюков не помогает, если ты в седьмом классе и участвуешь в весеннем танцевальном конкурсе, и на тебе черное трико, а мальчишки оценивают девчоночьи фигуры. Я получила шесть, что было лучше, чем у Клары Парк (4), но хуже, чем у Евгении (8). В те моменты, когда мне начинало казаться, что я тону, я представляла себя на веранде дома Ба Ады в горах Северной Каролины. Я вспоминала воздух, пахнувший сосновой хвоей, и как я пила горячий шоколад, щедро сдобренный взбитыми сливками, и сидела на теплых перилах веранды, вытянув ноги и зная, что мне не нужно сутулиться и втягивать живот.

Каждый год в середине июня живущие в Шанхае женщины-иностранки и дети покидают Китай, словно это быстро тонущий «Титаник». Они набивают чемоданы подарками для родни и друзей дома: веерами за пятьдесят центов с местного рынка, от которых их одежда пропитывается восхитительным сильным запахом сандалового дерева, ярко раскрашенными наборами палочек для еды для родственников, пользующихся только ножами и вилками, и календарями с «Лучшими туристическими видами Китая, вызывающими благоговейное восхищение».

Глядя на эти семьи, на этих матерей, превращающихся на лето в одиночек, регистрирующихся в аэропорту, размахивающих паспортами и посадочными талонами на рейсы до Испании, Бразилии, Франции, Канады, США и Германии, можно подумать, что они уезжают навсегда, судя по размерам и количеству их багажа. «Но, разумеется, нам нужны все эти чемоданы!» – скажут вам потрясенные таким невежеством матери. Как еще разместить все необходимое, чтобы выжить еще один год в Китае? Зубная паста «Колгейт» (их дети отказываются пользоваться китайской пастой), джинсы и платья для мамы (западные женщины могут засунуть в одежду китаянок только большой палец ноги), обувь для их детей-подростков (уже переросших местные размеры) и коробки с сухими завтраками, которые, как всем известно, будут съедены в первую же неделю по возвращении в Шанхай, но жизненно необходимы для поддержания иллюзии: все, что нужно привезти из дома, можно засунуть в угол чемодана, даже если это вынудит тебя встать на упомянутый чемодан, пока твои дети его застегивают.

Для Элиз, Софи и Ли (подобно большинству мужчин-экспатов Крис остается в Шанхае, работая большую часть лета) поездка домой кажется попыткой посмотреть два фильма с помощью одного видеомагнитофона. В самом начале первого фильма ты вынимаешь кассету и ставишь вторую, смотришь его некоторое время, а затем возвращаешься к первому, к той сцене, на которой остановил. Преимущество такой системы в возможности смотреть два фильма почти одновременно. Отрицательная сторона – отрывочность просмотра, не говоря уж о том, насколько раздражает неоднократное вставание с дивана.

Китай и Америка – два таких совершенно отдельных фильма. Когда женщины Кригстейнов каждое лето летят в Штаты, они снова становятся собой – американками, взаимодействуют с другими американцами на американском фоне. Большую часть лета они проводят в домике в горах в Северной Каролине, который Ада купила после смерти Чарлза, в двух часах езды на автомобиле от аэропорта Атланты. Но когда осенью возвращаешься в Шанхай, Северная Каролина словно вовсе не существовала. Как может Ли объяснить Евгении в Американской школе, что такое – просто уютно свернуться под бабушкиным пледом, пить горячий шоколад на веранде домика, слышать колокольный звон городской церкви в долине и знать: впереди у тебя целый день чтения и нет ничего напоминающего, будто ты здесь чужая – ни тротуаров, заполненных двенадцатью миллионами жителей, ни хихиканья шанхайских школьников, которые таращатся и показывают на тебя пальцами, ни меню с не поддающимися расшифровке блюдами?

С другой стороны, как объяснишь (теткам, старым школьным друзьям, бывшим соседям, своим братьям) в Штатах, что значит жить в Шанхае? «Господи, помилуй», – неоднократно слышит Элиз. Затем, словно переживания слушательницы слишком невыносимы, чтобы выразить их в словах, она кладет ладонь на руку Элиз (в знак солидарности?), закрывает глаза, вероятно воображая себе ужасы жизни в Китае, и быстро качает головой, словно пытаясь очнуться от ночного кошмара. Конечно, Элиз, Ли и Софи всегда могут достать шанхайские фотоальбомы, которые привезли с собой, но обнаруживают, что вообще-то не хотят смотреть на себя там, предпочитая попасть в ритм американской жизни и забыть, что есть другой способ существования.

Лучше всего это получается в горном домике Ады. В Атланте они спят на диванах-кроватях у друзей, потому что в городе у них больше нет дома. Ночуя у своей подруги Рины, Ли изображает интерес к последним сплетням о ребятах, которых не видела два года. В футбольном лагере Софи объявляют лучшей по скорости, и она вдруг понимает, что от взглядов других обитателей лагеря ей так же не по себе, как от пристального внимания, которое она игнорирует на улицах Шанхая.

Этот дискомфорт исчезает в горах, где телевизор не обвиняет их в том, что они пропустили серии за последние девять месяцев, а Ба Ада, такая же мягкая и уютная, как помнят Софи и Ли, печет для них тот же ежевичный пирог, который печет всегда. Для Элиз предсказуемые пассивно-агрессивные замечания матери и слегка завуалированное неодобрение, что она оставляет Криса «самого заботиться о себе» в Китае, как выражается Ада, намеки, мол, столь длительные периоды жизни порознь – нездорово, особенно для мужчин, не досаждают Элиз, как досаждали раньше. Наоборот, колкости матери кажутся успокаивающе привычными.