Чтение онлайн

– А, будь, что будет, – пробурчала сама себе Авдотья и, накинув на голову платок, пошла к колдунье.

Чем дальше она отходила от дома, тем труднее становилось дышать, ноги отказывались идти. В конце села встретила женщину, которая гнала домой блудливую корову, припозднившуюся на пастбище. Она указала ей на хату Луаны и, глядя вслед, с болью подумала, что еще чью-то судьбу сломает старая ведьма.

Красно-желтые блики от горящего пламени печи выхватывали из темноты темно-серые дерюги, лежавшие на топчане. Старуха со сморщенным желтым лицом и девочка со спутавшимися волосами и узкими слезящимися глазами внимательно рассматривали гостью.

– С чем пришла? – тихо спросила колдунья. Она взяла с полки курительную трубку. – Христя, подай мне табак.

Девочка, осторожно передвигаясь, принесла из-за печи небольшой холщовый мешочек. Ведьма размяла в ладони листья табака и набила трубку. Устроившись поуютнее у печи, послюнявила пальцы и, быстро схватив горящий уголек, положила в трубку на табак.

– Что молчишь? – нахмурившись спросила колдунья.

– Тяжело мне, Луана, – сказала Авдотья.

– Вижу. Когда легко, ко мне не приходят.

Авдотья вдруг оживилась и торопливо рассказала ей о том, что поведала Мария.

– Ха! – злорадно ухмыльнулась старуха. – Вот уж эта Глашка, не баба, а бестия, многие в селе на нее обижаются.

Она покряхтела, подымила трубкой и, взглянув исподлобья на притихшую Авдотью, скрипучим голосом проговорила:

– Ладно, так и быть, помогу я тебе. Иди домой. Только завтра принеси мне фунта три гречи, а то нам совсем жрать нечего.

Авдотья, не отрывая взгляда от мерцающих в печи углей, медленно встала и, повернувшись к двери, вышла из хаты.

Дома она долго мыла руки и лицо. И все никак не могла отмыть. Ей казалось, что она покрылась слоем грязи и пыли в хате колдуньи.

Уже и ночь наступила. Пришел сын, попил молока и улегся на полатях, а она все сидела за столом, сцепив перед собой руки. Перед глазами время от времени возникал образ старухи с трубкой, грязные дерюги и закопченные стены хаты. Уже было ближе к полуночи. Авдотья не на шутку встревожилась, но наконец заскрипели ворота, и телега медленно въехала во двор.

– Ну, слава богу, – перекрестилась она и стала накрывать на стол.

Еремей долго мылся на улице, потом вошел в хату.

– Что случилось? – ехидно спросила она.

– У телеги колесо отвалилось и ось сломалась. Хорошо, Моисей Кириенко следом ехал, помог, не бросил в беде. Пока новую делали, ночь пришла, – хмуро ответил муж.

– Садись, ешь.

Еремей ел молча, она сидела напротив и смотрела на него.

– Ну, рассказывай, что у тебя с Глафирой, – нарушила молчание Авдотья.

Еремей перестал жевать и напрягся в ожидании.

– Какой Глафирой?

– Надо же, он Глафиру не знает!

– Что ты выдумываешь? Мне только этого не хватало.

– Я тебя со временем и сама бы уличила, но спасибо, добрые люди подсказали.

Еремей продолжал молча есть.

– Ты что, оглох?

– Что ты ко мне пристала, как банный лист? – попытался возмутится Еремей.

– Думаешь, никто не видел, когда ты к ней приставал?

У Еремея похолодел затылок. Он поднялся с лавки и посмотрел жене в глаза, пытаясь понять, что она от него хочет.

– Ну, было один раз, выпивали за поскотиной, так все там были, и Ефим, и Степка.

– Сегодня к колдунье ходила, – с издевкой проговорила Авдотья.

– Зачем? – удивился Еремей.

– Порчу навела на твою Глашку.

– Тьфу! – сплюнул он. – Ну и дура!

На следующий год весной бурмистр приехал в деревню Михайловка, встал в центре и повелел той половине, что по левую руку, оставаться на месте, а той, что по правую, переселяться в сторону Ларневска. Против пана не попрешь. Разоренные, ревущие от безысходности люди двинулись на новые земли и стали строить деревни Ивановка и Ермолинка.

Потом появились деревни Кибирщина и Чиграи. Как и ожидалось, земли здесь были пустые, в основном суглинистые и окружены болотами, поэтому богатых урожаев ждать не приходилось. Но других свободных земель в округе просто не было.

Подрастали дети у Моисея и Ефима; не успеешь глазом моргнуть – и их отделять придется. А земли у братьев совсем ничего, одна десятина на две семьи. Как детям жить-то потом? Чем семью кормить, скотину?

Как и всякий крестьянин, тешился Моисей одной мыслью, что придет когда-нибудь день и будет у него и его семьи большой надел земли, в несколько десятин. И ничего больше не нужно будет ему ни от царя-батюшки, ни от казачьего старшины. Тогда станет он жить в достатке и работать в удовольствие, исправно уплачивая налоги в государеву казну. Только крестьянин знает, каким трудом достается урожай. Для этого нужно каждый день вставать до восхода солнца, работать до изнурения в поле и ложиться после захода солнца. Моисей хорошо знал цену своему труду и старался приучать детей к тяжелым крестьянским будням.

Наступило долгожданное время пахоты. Моисей с Ефимом готовились к выезду в поле. Сновавший туда-сюда Степка нетерпеливо спрашивал отца:

– Тятя, с тобой можно в поле?

Моисей отмалчивался.

– Видал каков? – усмехнулся Ефим, запрягая рыжего мерина. – Молодец племяшка.

Степан, старший сын Моисея, был высок под стать отцу и в свои семь лет выглядел взрослее.

Моисей стаскал на телегу необходимую поклажу: соху, борону, веревки. Оттащил в сторону прясло плетня.

– Выезжай! – крикнул он брату.

Ефим глянул на оторвавшееся от края горизонта солнце и натянул вожжи.

– Но! – громко вскрикнул он, и мерин легко вышел из ворот.

Моисей поставил на место прясло плетня и запрыгнул в телегу.

– Опаздываем, братка, уже солнце высоко, – с досадой сказал Ефим.

– Ничего, пока доедем, земля прогреется.

– Тятя, тятя, возьми в поле, – не унимался Степка.

– Ладно, садись! – согласился Моисей, подвинулся, давая место сыну. – Когда-то и тебе надо в поле съездить, поглядеть. Как-никак, первую борозду сегодня пахать будем.

– Ты хоть шапку надень, – спохватилась Прасковья. – А то голову напечет.

– Беги за шапкой, – скомандовал Моисей сыну.

За селом мерин копытами поднимал пыль, пахло прошлогодней травой. Солнце пригревало все сильнее. Весеннее время – самое дорогое, весенний день год кормит.

В лесу вдоль дороги бродила худая женщина в сером платке, с горбатым носом и морщинистым лицом. Рядом с ней стояла девочка в старом поношенном холщовье.

Вытянув шею, Степка вглядывался в лицо девчонки. Глядя на любопытного пацана, она заулыбалась, глаза засветились добротой. Но тут старуха взяла ее за руку и повела вглубь леса.