Чтение онлайн

— Да, махорка, — оживился дед. — Супроть махорки, ежели сказать, лучше табаков нет… Махорка, она…

Но офицер уже не слушал его. Он вдруг заговорил резким, словно подмененным голосом:

— Господин Нечитайль пойдет в горы.

Дед поджал губы: вот оно что, им нужен проводник… И мысленно выругался: «Черт меня сунул проговориться — знаю горы. Что ж мне теперь делать?.. Вот напасть!..»

— Отвечай, Нечитайль! — оборвал его думы офицер. — Сколько дней пройдет до Сухумэ?

Дед пожал плечами:

— Не знаю…

— Как не знайт? Ты врешь!

— Зачем врать? В Сухуми я не ходил…

— Не ходиль? Пойдешь!

— Извиняйте, — поднялся Митрич со стула. — Горы, они, что море: конца не видно… Как же я пойду? Известно — пастух.

Офицер тоже встал, постучал костяшками пальцев по столу:

— Хитрость? Не позволяйт!

— Что вы, господин! Без всякого умысла я. Кабы дорогу знал да моложе был, отчего не пойти? С удовольствием… А то…

— Надо знайт! — оборвал офицер. — Кто обманывайт германски армия — тот быстро капут!..

Он вызвал солдата, и тот повел старика по узкой улочке к площади. Районный центр был пуст, люди словно вымерли. Поравнявшись с кирпичным зданием магазина, солдат прикоснулся к плечу Митрича стволом винтовки и показал направо. Дед понял, что его посадят в подвал магазина, и послушно направился к тяжелой железной двери. Солдат открыл ее, подождал, пока старик спустится по ступенькам, и загремел замком.

В подвале пахло сыростью. Сквозь узкую отдушину едва пробивался тусклый свет. На полу валялась гнилая картошка, остатки квашеной капусты, клепки от разбитой бочки…

Старик отыскал местечко почище и сел. Сначала надеялся, что подержат час-два да и выпустят. Но вот и день прошел, а его не выпускают. Пробовал стучать в дверь — никакого ответа. А там и ночь наступила, в подвале стало совсем темно.

Митрич не спал. О чем только не думал он в долгую эту ночь! Еще недавно ходил на свободе за своим стадом, прикидывал в уме, какие будут доходы на трудодни. Хорошо жилось: выгонит скотину в степь — и сам себе хозяин. Понадобится что-нибудь — Егорка, подпасок, всегда под рукой, куда угодно слетает. И откуда только эта война взялась, зачем, кому она нужна? Жили люди, не чуя беды, а беда — вот она, сама нагрянула…

Припомнилась и другая война, та, что давно минула. Повозки, тачанки, брички… Кавалерия… Больше пехоты… В небе черный немецкий аэроплан… И вдруг…

— Братцы, долой войну!

Он, молодой казак, бежит в соседний окоп. Там уже слушают чтеца, и каждый, кто грамотен, норовит заглянуть в газету: так ли написано? Правда ли, что земля без выкупа?

Фронт распадался… Революция… Он, Матвей Нечитайло, опять взял винтовку в руки. В Сальских степях это было, там и с Буденным повстречался. Против Каледина воевал, Деникина бил… Сколько разных врагов на Россию шло! А где они, эти враги? Куда девались? Всех вышвырнули! И опять: «А как же с Гитлером? Неужели он, Гитлер, сильнее всех? Неужели не справимся?»

Утром загремел засов. Высокий солдат с крючковатым носом повел Митрича в штаб, где уже ждал его вчерашний офицер.

— Полагаю, Нечитайль, все продумал? — спросил он, поджимая тонкие губы.

— Ясно, что уж тут думать, — согласился дед.

— Что решиль?

Митрич вздохнул, переступил с ноги на ногу и, подняв на гитлеровца по-детски наивные глаза, в глубине которых таилась непримиримая ненависть, одним духом выпалил:

— Все решил, господин оккупатель!

Офицер поморщился:

— Ты сказал — оккупатель… Какой оккупатель? — глаза его сузились. — Надо знайт, мы есть освободитель!

— Извиняйте, прошу…

— Что еще просийт!

— Прошу, значит, освободить… Потому как хозяйство дома…

Офицер растянул тонкие губы в усмешке:

— Плохо думал! Еще подумайт!

В дверях снова появился солдат, молча выслушал офицера и опять повел старика в подвал. Дед шагал, мысленно посмеиваясь: «Выкусили? Не на того напали, сучьи души!»

Он понимал, что немцы попытаются заставить его пойти в горы и впереди, может быть, самое страшное, но не падал духом: русским он был, русским и останется, и никто не заставит его жить по-иному.

Солдат открыл тяжелую железную дверь, показал взглядом: иди! Митрич надел очки, боясь оступиться, и вдруг вскрикнул от боли, покатился по цементным ступеням в глубь подвала. И там, когда уже беспомощно распластался на полу, увидел над собой солдата.

— Плёхо думаль! — шипел тот и нещадно колотил старика сапогами во что попало.

А когда старик затих, немец злобно громыхнул дверью и дважды повернул ключ.

Выйдя на опушку рощи, Вано Пруидзе прислушался к глухому шуму на дороге. Там, прикрываясь темнотой, двигались немецкие автомашины, ползли тягачи, танки. Вано взял правее, туда, где на белесой полоске неба смутно вырисовывались высокие гребни гор.

Шел, а мысли-то о матери. Скоро три года, как он не видел ее. В мирное время не удалось съездить домой, а началась война — и вовсе не до отпуска: война отпусков не дает. Часть, в которой служил Пруидзе, сразу отправилась на фронт. Теперь и части уже нет, и командир взвода ранен… Кто может помешать Вано уйти в Сухуми? Там, на берегу моря, в маленьком домике с дощатой крышей, ждет мать. Не легко ей одной. Старший сын убит под Ленинградом, младший — вот он, шагает, прячась от гитлеровцев. А мать ждет… И вдруг показалось Вано, что он уже в Сухуми, подходит к домику, открывает калитку. Навстречу мать: седая, сгорбленная. Целует его, ведет в дом, усаживает у окна, где любил он сидеть в детстве. За окном — море… Мать поит сына крепким грузинским чаем с лимоном. Все, как прежде: тот же чайник с синими горошками на боках, белая чашка с отбитой ручкой. И даже ложечка та же, которой много лет назад любил помешивать в стакане покойный отец…

И потянуло в горы! День-два побыть с матерью, обласкать, утешить ее, а там опять на фронт. О, как бы хотелось хоть на минуту заглянуть туда!

Раздумывая, Вано незаметно подошел к селению. Опустился на землю, прислушался — ни огонька, ни звука. Обогнув белую мазанку, Пруидзе пополз в садик. Тишина, кругом ни души. Из садика видна единственная короткая улочка, и на ней тоже — ни часовых, ни машин. Значит, гитлеровцев здесь нет. Хотел постучаться в одну из хат, да передумал: зачем? Поднялся и побрел на пригорок. А вдалеке опять темными силуэтами показались горы. Родные, близкие и вместе с тем далекие и страшные…

Хорошо бы уйти туда вместе с Донцовым: Степан силен, смел. Вдвоем не страшно. А командир? Куда его? Не оставишь, не бросишь на верную гибель. Случалось, и спали они под одной шинелью, и ели из одного котелка. Хороший человек, справедливый офицер. Плохо сделаешь — накажет. Хорошо — похвалит. И первое слово у него — «братка»: белорус. Вано перебрал в памяти все бои, в которых участвовал вместе с лейтенантом Головеней, и еще раз подумал о нем: «Настоящий человек, друг! Спасать надо, иначе погибнет».