Чтение онлайн

– Черта с два не будешь, – сказал я.

– К тому времени ты уже будешь холодный, это я тебе обещаю, Уильям. Не забывай, ты умер за несколько минут до этого.

– Никому не позволю отпиливать верхнюю часть моего черепа без обезболивания, – сказал я.

Лэнди пожал плечами.

– Мне все равно, – проговорил он. – С радостью дам тебе небольшую дозу какого-нибудь анестезирующего средства, если хочешь. Если тебе это доставит хоть какое-то удовольствие, я весь твой скальп пропитаю анестетиком, всю голову – от шеи и выше.

– Большое тебе спасибо, – сказал я.

– Знаешь, – продолжал он, – удивительные вещи иногда происходят. Буквально на прошлой неделе доставили человека без сознания, я вскрыл ему череп вообще без всякого обезболивания и удалил тромб. Я продолжал работать внутри черепа, когда он очнулся и заговорил... "Где я?" – спросил он. "В больнице". – "Хм, – произнес он. – Надо же". – "Скажите, – спросил я у него, – вам неприятно то, что я делаю?" – "Нет, – ответил он. – Совсем нет. А что вы делаете?" – "Удаляю тромб из вашей головы". – "Неужели?" – "Лежите спокойно. Не двигайтесь. Я почти закончил". – "Так вот, значит, отчего у меня все время болела голова", – сказал он.

Лэнди умолк и улыбнулся, вспоминая тот случай.

– Так он и сказал, – продолжал Лэнди, – хотя на следующий день даже не вспомнил об этом. Смешная вещь – мозг.

– А мне нужен анестетик, – сказал я.

– Как хочешь, Уильям. А потом, как я уже говорил, я возьму маленькую вибропилу и осторожно удалю твой свод черепа – весь, целиком. В результате обнажится верхняя часть твоего мозга, или, лучше сказать, верхняя оболочка, которой он окутан. Возможно, ты знаешь, а может, и нет, что вокруг самого мозга имеются три отдельные оболочки – внешняя, называемая dura mater, или просто Лига, средняя, называемая "паутинной", и внутренняя, мягкая мозговая, или просто "мягкая". Большинство людей полагает, будто мозг – незащищенное вещество, которое плавает в голове в какой-то жидкости. Но это не так. Он защищен оболочками и омывается спинномозговой жидкостью, циркулирующей в зазоре между ними, известном как субарахноидальное пространство, и стекающей, как я уже говорил тебе, в венозную систему... Лично я оставил бы нетронутыми все три оболочки – разве не красивые у них названия – внешняя, "паутинная" и "мягкая"? Тому много причин, и не последняя среди них та, что по внешней оболочке проходят венозные каналы, которые отводят кровь из мозга в яремные вены... Итак, – продолжал он, – мы сняли верхнюю часть твоего черепа, так что обнажилась верхняя часть мозга, окутанного внешней оболочкой. Следующий шаг довольно сложный: нужно высвободить весь мозг таким образом, чтобы его можно было легко извлечь, оставив при этом культи четырех питающих артерий и двух вен и подготовив их к подсоединению к аппарату. Препарирование головного мозга – чрезвычайно длительная и сложная процедура, связанная с отламыванием кости и выделением многочисленных нервов и сосудов. Единственный способ, чтобы иметь хоть какую-то надежду на успех, это взять щипцы и медленно откусывать остатки твоего черепа, очищая его сверху вниз, как апельсин, пока мозг полностью не обнажится с боков и в основании. Возникающие тут проблемы чисто технического порядка, и я не буду на них останавливаться. Это исключительно вопрос хирургической техники и терпения. И не забывай, у меня будет много времени – столько, сколько я захочу, потому что искусственное сердце будет беспрерывно качать кровь, поддерживая мозг живым. Теперь допустим, что мне удалось очистить твой череп и удалить все, что окружает мозг. В этом случае он останется соединенным с телом только в основании, главным образом посредством спинномозгового ствола, двух крупных вен и четырех артерий, которые снабжают его кровью. Что же дальше?.. Я отделю спинномозговой ствол чуть выше первого шейного позвонка. Но ты должен помнить, что в результате отделения спинномозгового ствола образовалось отверстие во внешней мозговой оболочке, поэтому мне придется его зашить. Тут проблем нет... К этому моменту я буду готов к заключительному шагу. На столе у меня будет стоять сосуд особой формы, наполненный раствором Рингера [60] . Это особая жидкость, которую используют в нейрохирургии для промывания. Теперь я совсем освобожу мозг, отделив кровеносные сосуды и вены. Потом я возьму его в руки и перенесу в сосуд. В последний раз приток крови будет прерван; но как только мозг окажется в сосуде, и мгновения не уйдет на то, чтобы подсоединить культи артерий и вен к искусственному сердцу... И вот, – продолжал Лэнди, – твой мозг находится в сосуде, еще живой, и что мешает ему оставаться живым очень долгое время, быть может, долгие годы, при условии, что мы будем следить за снабжением крови и работой аппарата?

– Но он будет функционировать?

– Мой дорогой Уильям, откуда мне знать? Я даже не могу тебе сказать, восстановится ли у него когда-нибудь сознание.

– А если восстановится?

– О! Это было бы замечательно!

– Ты так думаешь? – спросил я, и, должен признаться, у меня на то были сомнения.

– Конечно, восстановится! Он будет лежать в сосуде, и все мыслительные процессы будут протекать, как и прежде, а память...

– И я не буду иметь возможности видеть, чувствовать, ощущать запахи, слышать или говорить? – спросил я.

– Ага! – воскликнул он. – Я знал, что что-то забуду тебе сказать! Я не сказал тебе о глазе. Слушай. Я хочу попробовать оставить один из твоих зрительных нервов нетронутым, как и сам глаз. Зрительный нерв – маленькая штука толщиной примерно с клинический термометр, он имеет дюйма два в длину и тянется от мозга к глазу. Вся прелесть его в том, что он и не нерв вовсе. Это отросток самого мозга, а внешняя мозговая оболочка тянется вдоль него и соединяется с глазным яблоком. Поэтому задняя часть глаза находится в очень тесном контакте с мозгом, и спинномозговая жидкость подходит прямо к нему... Все это вполне отвечает моим целям, и разумно предположить, что я смогу добиться того, чтобы сохранить один из твоих глаз. Я уже сконструировал небольшой пластиковый футляр для глазного яблока вместо глазной впадины, и, когда мозг окажется в сосуде, погруженном в раствор Рингера, глазное яблоко будет плавать на поверхности жидкости.

– Глядя в потолок, – сказал я.

– Думаю, что да. Боюсь, что мышцы, которые бы двигали им, не сохранятся. Но это, должно быть, так забавно – лежать тихо и спокойно и поглядывать на мир из сосуда.

– Безумно забавно, – сказал я. – А как насчет того, чтобы оставить мне еще и ухо?

– С ухом я не хотел бы экспериментировать.

– Я хочу ухо, – сказал я. – Я настаиваю на том, чтобы слышать.

– Нет.

– Я хочу слушать Баха.

– Ты не понимаешь, как это трудно, – мягко возразил Лэнди. – Аппарат слуха – он называется улитка – гораздо более тонкое устройство, чем глаз, и он заключен в кость. Как и часть слухового нерва, которая соединяет его с мозгом. Мне никак не удастся извлечь его целиком.

– А ты не можешь оставить его заключенным в кости и поместить в таком виде в чашу?

– Нет, – твердо сказал Лэнди. – Эта штука и без того сложная. Да в любом случае, если глаз будет функционировать, не так уж и важно, слышишь ты или нет. Мы всегда сможем показывать тебе сверху послания, которые ты мог бы прочитать... Ты должен оставить мне право решать, что можно сделать, а что нет.

– Я еще не сказал, что согласен.

– Я знаю, Уильям, я знаю.

– Не уверен, что мне очень нравится твоя идея.

– Ты бы предпочел совсем умереть?

– Пожалуй, что так. Пока не знаю. А говорить я тоже не смогу?

– Конечно, нет.

– Тогда как же я буду общаться с тобой? Как ты узнаешь, что я нахожусь в сознании?

– Мы легко узнаем, вернулось ли к тебе сознание, – сказал Лэнди. – Нам подскажет обыкновенный электроэнцефалограф. Мы подсоединим электроды к передним долям твоего мозга – там, в сосуде.

– Вы это действительно узнаете?

– О, наверняка. Такое по силам любой больнице.

– Но я ведь не смогу с тобой общаться.

– По правде говоря, – сказал Лэнди, – мне кажется, что сможешь. В Лондоне живет один человек, которого зовут Вертхаймер [61] , так у него есть интересные работы в области передачи мысли на расстояние. Я с ним уже связывался. Тебе ведь известно, что мозг в процессе мыслительной деятельности испускает электрические и химические разряды? И что эти разряды исходят в виде волн, похожих на радиоволны?

– Кое-что мне известно, – сказал я.

– Так вот, Вертхаймер сконструировал аппарат, напоминающий энцефалограф, хотя и гораздо более чувствительный, он утверждает, что в определенных, ограниченных пределах сможет интерпретировать то, о чем думает мозг. Аппарат выдает что-то вроде диаграммы, которая, по-видимому, расшифровывается. Хочешь, я попрошу Вертхаймера зайти к тебе?

– Нет, не надо, – ответил я.

Лэнди уже считал само собой разумеющимся, что я буду участвовать в эксперименте, и мне это не нравилось.

– Теперь уходи и оставь меня одного, – сказал я ему. – Ты ничего не добьешься, если будешь действовать наскоком.

Он тотчас же поднялся и направился к двери.

– Один вопрос, – сказал я.

Он остановился, держась за дверную ручку.

– Да, Уильям?

– Просто я хотел спросить вот что. Сам-то ты искренне веришь, что, когда мой мозг окажется в сосуде, он сможет функционировать точно так же, как сейчас? Ты веришь, что я смогу по-прежнему думать и рассуждать? И сохранится ли у меня память?

– А почему бы и нет? – ответил он. – Это ведь будет тот же мозг. Живой. Невредимый. Да по сути совершенно не тронутый. Мы даже не вскроем твердую оболочку. Мы, правда, отделим все до единого нервы, которые ведут к нему, кроме глазного, а это означает, что на твой мыслительный процесс больше не окажут никакого влияния чувства, этим он и будет отличаться, притом значительно. Ты будешь жить в необычайно чистом и обособленном мире. Ничто не будет тебя беспокоить, даже боль. Ты не будешь чувствовать боли, потому что у тебя не останется нервов. Состояние в своем роде почти идеальное. Ни тревоги, ни страхов, ни боли, ни голода, ни жажды. И никаких желаний. Только твои воспоминания и твои мысли, а если случится, что оставшийся глаз будет функционировать, то ты и книги сможешь читать. По мне, все это весьма приятно.