Чтение онлайн

Недавно к нам в коммуну прислали паренька. Мы определили его в отряд к Зырянскому, он стал работать на заводе и учиться в третьей группе. Сейчас он перешел в четвертую, вернее - в четвертый: теперь ведь классы. Работает он неплохо, учится до сих пор без особого интереса. Мы видели - есть у него за душой какая-то недомолвка, чем-то он озабочен. На днях он нам рассказал, что приехал из Ленинграда, был одно время у тебя в детдоме, а потом ушел. Почему ушел, не сказал, а Антон Семенович не стал спрашивать. Сказал он еще такое: "Я про вашу коммуну от Семена Афанасьевича слыхал, но не верил. Вот пришел проверить".

"Проверил?" - спрашиваем.

"Проверил".

"Ну как, не врал Семен Афанасьевич?"

"Нет, не врал", - говорит.

Фамилия этого Фомы неверного Плетнев. Он все еще чем-то озабочен. Либо дружка оставил в твоем доме, либо по тебе скучает, уж не знаю. Но видно, что живет в нем тревога. Антон Семенович спрашивает: что ты посоветуешь?

Твой Николай".

Читал я письмо - и видел перед собою Антона Семеновича, коммуну, видел автора письма Колю Вершнева, большого моего друга, бывшего колониста, а теперь врача в коммуне, видел и "Фому" - Плетнева. Да, еще бы - конечно же, он с первого часа понял, что я не врал, что всё - как я рассказывал. Понял, как только переступил порог нашего дома-дворца, увидел лица коммунаров, увидел Антона Семеновича, наших учителей, завод...

Больше всего мне хотелось сейчас со всех ног кинуться в огород, где работали ребята, и крикнуть еще издали: "Король! Володя! Плетнев нашелся!" Но я сдержался.

–  Костик, - кликнул я, высунувшись в окно, - отыщи Алексея Саввича и Екатерину Ивановну...

–  И тетю Соню?

–  И тетю Соню, да. Скорее, Костик!

Он затопал по дорожке, и через несколько минут все были в сборе. На счастье, и Владимир Михайлович подоспел, хотя в эти часы он почти не бывал у нас.

Я прочитал товарищам письмо Вершнева.

–  Да, характер, - сказал Алексей Саввич. - Пошел проверять, не надувают ли его. Хотел написать Королю и Разумову: всё, мол, неправда, провели вас, нет такой коммуны...

–  ...и завода нет, ничего нет... Но, может быть, насчет этой "проверки" он придумал? - неожиданно перебила себя Екатерина Ивановна. - Сюда возвращаться не позволяло самолюбие, вот он и нашел такой обходный путь. Как по-вашему?

–  И это возможно. Как же мы решим теперь? Может, напишем ему?

–  Есть у меня мысль, - сказал Владимир Михайлович, - не знаю только, придется ли вам по душе. Мне кажется, еще кое-кому очень бы полезно поглядеть на коммуну имени Феликса Эдмундовича...

Король и Репин уехали в Харьков через два дня - уехали, ошеломленные до полной потери дара речи, увозя письмо, адресованное Антону Семеновичу. Разумов хворал, и поэтому мы не стали докладывать ему, куда отлучились ребята: ведь он по праву должен бы ехать вместе с ними. Я наспех сочинил какое-то объяснение, и он только сказал:

–  Скучно без Короля...

Галя подолгу сидела у него в больничке, читала ему вслух. Она отлично ухаживала за больными, и я не раз говорил ей: "Тебе не педагогический бы кончать, а медицинский". - "Нет, мне еще мой педтехникум пригодится", неизменно отвечала она.

–  А что, Семен, - спросила она как-то (дело было дней через десять после отъезда Короля и Репина), - не по душе тебе Володя?

–  Ты почему так думаешь?

–  Да уж думаю...

–  Пожалуй.

–  А почему?

–  Видишь ты, у него характер несчастного человека. А я этого не люблю. Вот возьми Петьку. Ну чем он счастлив? Семьи не знал, детство было тяжелое, а теперь погляди: живет и радуется. Всему радуется. От чистого сердца. А у Володи твоего барометр всегда показывает "пасмурно". Плохо это.

–  А я думаю, - сердито сказала Галя, - плохо, когда хотят, чтоб все люди были на одну колодку. И еще плохо, когда смотрят поверху. А если посмотреть вглубь, так видно, что он хороший товарищ. Очень привязчивый и преданный.

Я попробовал было возразить: можно быть хорошим товарищем, привязчивым и преданным, и не вешая постоянно нос на квинту. Но тут мне вручили телеграмму:

"Может оставишь мне всю тройку знак вопроса.

Макаренко".

Я повертел в руках телеграфный бланк. Что же это значит? Они не хотят возвращаться? Хотят остаться там? Быть этого не может! А почему, собственно, не может? Такой дом, такой завод, такие люди... такой сад вокруг дома... Да почему не может быть, черт возьми?! У нас тут гораздо хуже. У нас нет ни завода, ни такого богатого дома, у нас еще многого нет. А там... И все-таки, все-таки - не может быть! Ну, Плетнев... ну, Репин! Но Король?! Нет, и Репин не мог! Что же это все значит? Зачем Антон Семенович спрашивает, кого он испытывает? Да нет, никого не испытывает. Ох, и хитрый же вы, Антон Семенович! Знаю я вас! Увидал троих хороших ребят - и уже хочет забрать их себе! Но как же все-таки быть?

–  Как ты думаешь? - спросил я Жукова, показывая ему телеграмму.

Саня прочитал, повертел, как и я, листок, словно надеясь найти объяснение, углядеть еще какие-то первому взгляду незаметные слова. Откашлялся, сказал почему-то басом:

–  Я бы, Семен Афанасьевич, ответил так: "Пускай сами решают".

–  Ладно, - ответил я, - так и напишем. В тот же день я отправил телеграмму. Прошел день - ответа не было. Прошел другой - все то же.

–  Телеграф у нас безобразно плохо работает, - мельком сказал после обеда Алексей Саввич.

–  Право, следовало бы написать в газету о работе связи, - заметил под вечер Владимир Михайлович.

Ответ пришел еще три дня спустя. Мы сидели на крыльце. Были теплые, душистые майские сумерки, пахло молодой листвой, в бледном небе едва прорезывались первые зеленоватые звезды. И вдруг на дорожке под аркой показались какие-то тени. Только острые глаза Разумова могли узнать их, а может быть, просто его сердце учуяло!

–  Король! Плетнев!

За Разумовым повскакали все - и наперегонки бросились навстречу приехавшим. Их было трое: третий действительно Плетнев, в коммунарской форме - в полугалифе и синей блузе с широким белым отложным воротником.

Тройку тормошили, тащили в разные стороны. Костик висел на шее у Короля и дрыгал ногами. Разумов оказался не из самых быстроногих и теперь едва пробился к Плетневу. Мальчишки секунду постояли друг против друга и вдруг первый шаг сделал Разумов - обнялись. Остальные, смущенные таким непривычным проявлением чувств, разом отвели глаза и еще громче прежнего заговорили. Один Король смотрел снисходительно и понимающе.

–  Целуются! - воскликнула удивленная Леночка.

–  И ничего не целуются! - сурово возразил Лира.

Потом Плетнев подошел ко мне. Он изменился за год - окреп, раздался в плечах и уже не кажется таким долговязым. Лето только начинается, но он успел загореть на щедром украинском солнце, даже нос лупится. Открытое, хорошее стало лицо, и глубоко сидящие глаза смотрят уже не прежним недобрым и подстерегающим взглядом - другие стали глаза. Я внимательно рассматриваю его при свете фонаря, висящего над крыльцом, и Плетнев слегка смущается.

–  Антон Семенович велел передать привет, - говорит он с заминкой и умолкает.