Чтение онлайн

–  Очень плохо жили, Владимир Михайлович. У них не было земли. Вся земля была у богатых.

–  А земля, завоеванная в походах, кому принадлежала?

–  Она считалась общественная, а на самом деле тоже была у богатых. Они брали ее в аренду и считали своей.

–  Верно. Садитесь, Саня. Так вот, один римлянин, Гай Лелий, взялся было уничтожить эту несправедливость. Он предложил отнять у богатых лишнюю землю и разделить ее между малоземельными и безземельными. Но в самую последнюю минуту Гай Лелий побоялся ссориться с богачами и взял свое предложение обратно. За это его прозвали "благоразумным". Боязнь за себя, за свое спокойствие и безопасность взяла верх над чувством справедливости. Не знаю, можно ли гордиться таким прозвищем - "благоразумный". Думаю, это позорное прозвище.

–  Верно! - подтвердил с места Король.

–  Тиберий Гракх не был благоразумным, - словно не слыша его, продолжал Владимир Михайлович. - Тиберий готов был защищать справедливое дело до последней капли крови. Он не мог спокойно смотреть, как нищают римские крестьяне, какое жалкое существование они влачат. "И дикие звери, - говорил он, - имеют логова и норы, куда они могут прятаться, а люди, которые сражаются и умирают за Италию, не владеют в ней ничем, кроме воздуха и света, и, лишенные крова, как кочевники бродят повсюду с женами и детьми. Полководцы обманывают солдат. Множество римлян сражается и умирает за чужую роскошь, за чужое богатство. Их называют владыками мира, а они не имеют и клочка земли". Как вы думаете, Королев, такие слова, такие мысли могут быть у человека корыстного и двуличного?

–  А нам не говорили!.. Нам говорили...

–  Погодите. Но самый страшный человеческий порок - жадность. Жадность порождает все остальное. Богачи ни за что не хотели расстаться со своими богатствами. Не хотели отдать ни клочка земли, ничем не хотели поступиться. Однако они боялись завязать открытый бой с Тиберием, которого народ глубоко любил и уважал. И они уговорили Октавия выступить против Тиберия и отклонить предложенный им закон. А если в коллегии трибунов хоть один человек высказывался против какого-нибудь предложения, это значило, что оно отклонено, хотя бы все остальные и соглашались с ним. Но Тиберий не отступал. Он предложил новый закон, по которому богачи должны были немедленно освободить общественные земли. Вы, Королев, говорите, что Тиберий был корыстным. А вот послушайте, что он сделал...

Я не раз наблюдал за ребятами во время уроков Елены Григорьевны. Они сидели тихо, потому что таков был порядок, который они сами установили: на уроках сидеть тихо. Но я наверняка знал: Король, глядя в окно, думает сейчас о чем-то своем, а Володин хоть и смотрит на Елену Григорьевну, вовсе не помышляет о Пергамском царстве или братьях Гракхах. Вид у него отсутствующий и самоуглубленный, от Рима он далек, как от звезды небесной.

А вот сейчас я мог бы голову прозакладывать, что они - в древнем Риме и собственными глазами видят, как выходит Тиберий на вторые трибунские выборы, видят, как собирается к Капитолию несметная толпа, как устремляются сюда враги Гракха, вооруженные камнями и дубинами, и вот двинулись на Тиберия, избивая и сметая с пути всех, кто его защищает...

...Стук в дверь, меня вызывают: телеграмма из гороно. Приняв телеграмму, возвращаюсь наверх. Очень хочется вернуться в класс и дослушать, но боюсь помешать. Останавливаюсь на минуту у двери. Владимир Михайлович рассказывает уже о Гае:

–  "Где искать мне, несчастному, убежища? - говорил младший брат Тиберия. - Куда мне обратиться? На Капитолий? Но он еще не просох от крови брата. Домой? Чтобы видеть в горе и отчаянии мою мать?"

...Пятая группа в этот день все делала с опозданием - и чай пила и уроки готовила, а отдохнуть, наверно, и вовсе не успела. Но я не видел на лицах ребят усталости. А Король, уходя спать, сказал мне как нечто глубоко продуманное:

–  Братья Гракхи - вот это были люди!

58. ЕЩЕ ОДИН УРОК ИСТОРИИ

Через день я пошел на урок истории в пятую группу. Я не думал найти там какие-то перемены. Просто не было дня, чтобы мы с Софьей Михайловной не бывали на уроках: она контролировала и учила, я - учился. Учился не математике, не русскому языку и не физике, а искусству учить и воспитывать. А к Елене Григорьевне я ходил в надежде что-то придумать. Надо же нам что-то делать, как-то вразумить ее, должна же она понять, что ее уроки душат, убивают интересный и важный предмет.

Как всегда, я сел на заднюю парту и приготовился слушать.

За широким, не перечеркнутым рамой окном сверкало до блеска вымытое небо - такое синее, что казалось, будто и весна не за горами. Ребята еще шуршали тетрадями и учебниками. Володин ныриул зачем-то в парту и, кажется, так и решил там остаться. Но вот его голова снова появилась над партой - и в эту самую минуту раздалось сухое, повелительное:

–  Володин, к доске!

Шумно вздохнув, Володин встал, одернул рубашку и прошел между рядами. Стал у доски, как всегда не зная, куда девать руки, и терпеливо ждал вопроса.

–  Расскажи о земельном законе Тиберия Гракха, - так же отрывисто и сухо потребовала Елена Григорьевна и, не дожидаясь, пока Володин заговорит, отвернулась к окну.

Меня всегда возмущала эта ее манера скучливо смотреть в окошко, пока ребята отвечали. Вот и сейчас: она смотрит на небо, на березы, да и их, кажется, не видит - такое уж у нее выражение лица.

–  Тиберий хотел, чтоб у простого народа была земля. Но самое плохое в человеке - это жадность...

Елена Григорьевна, словно просыпаясь, шевельнула бровями. А Володин продолжал как ни в чем не бывало:

–  ...и богачи нипочем ее хотели отдавать землю. А Тиберий говорит: "Ах, вы так - вас просят по-доброму, а вы не хотите! Тогда отдавайте землю сейчас же". А Октавию говорит: "Ты от этого не обеднеешь, я тебе отдам свою землю". А Октавий уперся на своем - и ни в какую. Тиберию он был друг, и Тиберий его очень жалел. Но все-таки сказал: "Если ты о народе не думаешь, то какой же ты трибун? Сейчас будем голосовать, чтоб снять тебя из трибунов". Голосуют и все против Октавия. Тут Тиберий говорит: "В последний раз тебя прошу, одумайся". Но Октавий поглядел на богачей - и опять за свое. "Тогда голосуем дальше", - это Тиберий говорит. Почти все были против Октавия, и Тиберий силком свел его с трибуны...

Елена Григорьевна давно уже не смотрит в окно. Удивленно, кажется даже растерянно смотрит она на Володина.

–  Скажи, а почему Тиберий обращался к Октавию? - спрашивает она.

–  Ну как же, - доверчиво отвечает Володин: - там у них было такое правило: если хоть один трибун говорит против, то уж кто согласен, в расчет не принимается.

–  Так, так...

Елена Григорьевна долго молчит, и все очень хорошо понимают ее молчание и сами помалкивают, сохраняя чинное выражение лица. Но Володин - не дипломат. Он видит, что учительница удивлена, и в простоте душевной хочет объяснить ей, что к чему:

–  Это нам Владимир Михайлович рассказывал... третьего дня. Король говорит: "Братья Гракхи - вот скука-то", - а Владимир Михайлович...

–  Садись, - обрывает его на полуслове Елена Григорьевна.

И удивленный Володин идет на место.

Андрей щурит глаза и улыбается. На откровенной физиономии Короля крупно написано некое торжествующее "Ага!" Сергей соболезнующе смотрит на Володина: "Эх, брат, прост же ты..."

–  Разумов, к доске! Продолжай.

У Разумова хорошая память и хорошая, складная речь: