Чтение онлайн

Эту обрядовую фразу Сергий перевел верно, а вот что старик потом излагал коню, он понимал с пятого на десятое. Посвятитель долго, во всех красках описывал трудную дорогу для умершего и просил аргамака помочь хозяину на пути в обитель предков. Досматривать до конца обряд посвящения Лобанов не стал – дела.

А становище жило своей жизнью. Дралось, любилось, ело и пило, праздновало рождения и горевало на тризнах. Тут гадали – читали скороговоркой заклинания над связкой ивовых прутьев. Играли – двое мальчишей-оборванцев кидали гнилые орехи в узкое горлышко прикопанной в снег амфоры и яростно спорили, кто попал. А вот мимо проехал сам Тарб в высокой бобровой шапке, в плаще из меха горностая, удивительно похожем на королевскую мантию. Могучего коня царя «свободных даков» почти не было видно под роскошной попоной, бахромой своей обметавшей снег. Попона была расшита в сарматском стиле, золотом по пурпурному шелку – узорами из завитков, кружочков, спиралей и гроздей. Тарб изображал величественного правителя, его взгляд был устремлен вперед и вверх, за горизонты обыденного понимания.

Царя сопровождал отряд пельтастов – легкой конницы. Всадники во фригийских остроконечных шапках из лисьего меха с наушниками прижимали к себе пельты – круглые щиты, сплетенные из виноградной лозы и обтянутые козьими шкурами.

Пропустив гикающий кортеж, Сергий перешел «дорогу процессий» и оказался на одном из десятков базарчиков, разбросанных по всему становищу.

На негреющем солнышке сидела старушенция с брезгливо оттопыренной губой и сушила иппаку – плоские белые шматики сыра из кобыльего молока. Разрезанные на квадратики кусочки лежали на холстине, бабусе оставалось лишь докучливых собак отгонять прочь, да мелких воришек – ее палка то и дело совершала эволюции в воздухе, доставая худые задницы и облезлые хвосты. Визг ребячий и собачий звучал заедино.

У маленького горна грел пальцы сармат-ювелир. Он работал красивую цацку в полихромном стиле – оправлял в серебро каменья разных цветов.

За базаром тянулись прохудившиеся навесы над ямами-зернохранилищами, а еще дальше дымили полусферические печи для обжига горшков и прочей керамики.

Наконец Сергий вышел к дому Луция и Публия. Это был именно дом – строители сплели его стены из прутьев, а после обмазали глиной. Нарезанный камыш, почерневший от влаги, покрывал мазанку, а низкий проем двери закрывался парой тяжелых турьих шкур, откинутых по теплой погоде и пропускавших взгляд внутрь, к исшарканному деревянному настилу на земляном полу с парой грязных кошм. Сбоку от дверей на стене коряво нарисована пятиконечная звезда. И – ни звука. Что это, беспечность? Или коварная ловушка на дураков?

Проверку Сергий решил не устраивать, вернулся домой кратчайшим путем – прогулки его начинали приносить пользу, он всё лучше разбирался в лабиринтах здешней застройки, а это первейшее дело и для тех, кому надо срочно кого-то найти, и для тех, кому не терпится смыться поскорее.

Выйдя к «родной» юрте, Сергий остановился. В кровь его словно излился яд из потаенной железы, вызывающей ревность.

Около входа в юрту, на вытащенных седлах, расселись Тзана и Гай Антоний. Они сидели близко, почти касаясь друг друга плечами, и были очень увлечены – сарматка учила римского патриция своему языку.

– Байвар, – старательно произносила девушка и переводила: – Много.

– Байвар, – послушно вторил легат.

– Аз – гнать.

– Ас-с.

– Не «ас-с», а «аз»! З-з! Понял?

– Понял… Аз-з.

– Правильно! Да – давать.

– Да.

– Хвата – свой.

– Ф-фата… Х-хвата!

– Хвата. Мар – убивать.

– Маар… А как будет «тысяча»?

– Я ж говорила уже!

– Да я забыл… Хо…

– Хазахра!

– Точно! Хазахра!

Сергий тяжело посмотрел на Тзану. Это с ней ты хотел расстаться? Чего ж тебя так корчит? Что, терять не хочется?

Лобанов отер лицо, размазав по щекам воду из опавших снежинок. Ишь, как взыграли твои темные инстинкты. Да и кому охота оставлять такую красотулю хлыщу-римлянину? Хотя кто он и кто Гай? Этот папсик – сын сенатора, хоть и несовершеннолетний. Двадцать пять Гаю стукнет осенью. А Сергию – за тридцать, и чем он может похвастаться? Тем, что из рабов-гладиаторов выбился в кентурионы? Так для римлян слово «кентурион» – синоним «солдафона»… Короче, похвастаться нечем. И все-таки Тзана с ним! Сарматы не признаются в любви, они, когда женятся, говорят своей избраннице: «Навсегда!» Хорошее слово. Правда, пугающее. Пугающее чем? Постоянством? Отказом от измен и перемен? И с какого времени пугающее?

Приведя мысли в полный сумбур, Сергий двинулся к юрте. Тзана и Гай оба вскочили. Девушка бросилась к Лобанову и начала его тискать, а легат замер неуверенно, порываясь что-то сказать.

Поцеловав зажмурившуюся Тзану, Роксолан оторвался от ее губ и бросил Гаю:

– Говори!

Тот встрепенулся.

– Я передал Сирму твои слова, – начал он, – и жрец дал согласие на встречу. Но вот где вам встретиться. Луций с Публием прячут Сирма, просто так не пройдешь. Но я проведу!

– А тот дом, что за гончарными мастерскими? С пентаклем на стене?

– Туда нельзя! – сказал Гай испуганно. – Там засада!

– Ага… – задумался Сергий и спросил: – И когда ты меня проведешь к Сирму?

– Сегодня, как только стемнеет и взойдет Веспер! Подходи к храму Замолксиса, я буду ждать там.

– Договорились!

– Так, говоришь, там сорок талантов золота? – деловито осведомился Эдик, протягивая руки к костру.

– Там – это где? – уточнил Искандер.

– Ну-у… в этой, в хованке Децебала! На Когайноне.

– А разве я тебе что-нибудь говорил о сорока талантах?

– А что, меньше?

– Это ты у Регебала спроси.

– Ну, – бодро сказал Чанба, – будем считать, что сорок пять. Тогда на каждого… сорок пять на четыре будет. Нет, пускай талантов будет сорок! Получается десять. Десять на двадцать… По двести кило! Ух ты. Так, в ауреусе восемь граммов чистого золота. Получается. Так. Сто девяносто килограммов – это сто девяносто тысяч граммов. Двадцать на ум пошло. По двадцать тысяч ауреусов на брата! С половиной!

Искандер презрительно скривил губы:

– А ты уверен, Эдуард, что золото можно перевести в ауреусы по весу?

Эдик глянул на него, будто не узнавая.

– Ты лучше в сестерциях посчитай, – ухмыльнулся Сергий, – больше получится.

– Точно! – загорелся Чанба. – Умножаем на двадцать пять и на четыре.

– А не легче сразу на сто?

– Не мешай, смертный! Та-ак. Получается, знаете сколько? Получа-ается. По два миллиона сестерциев! С копейками! Заживем.

Сергий подсел поближе к костру и поинтересовался:

– Слышь, а твой дед Могамчери ничего не говорил внучку о шкурах медведей, которых надо еще прикончить?

– Я же не мечтаю, – вывернулся Эдуард, – я планирую! Это вы живете скучно и приземленно, а у меня впереди всегда перспектива, сияющая или, как минимум, блестящая!

– Ага, – кивнула Тзана, – как у сороки.

– Э-эх. Никакого в вас романтизму!

Тут полог юрты шевельнулся, и внутрь просунулся Гефестай.

– Веспер взошел, – доложил он.

– Пошел я тогда.

Лобанов легко поднялся, улыбнулся успокаивающе в ответ на тревожный взгляд Тзаны и покинул юрту. На улице его легкая, чуть ироничная улыбка мигом растаяла – их тайная операция приближалась к одному из узловых пунктов.