Чтение онлайн

— Так я тебе и сказал, — хмыкает, но замечая мой серьезный взгляд, продолжает уже мягче: — Есть вопросы, которые парни могут обсудить только с парнями.

А друзей-мальчишек у Назарки нет, мало кто хочет общаться с калекой.

— Где он ее вообще нашел?

— В реабилитационном центре. У нее, кажется, была травма позвоночника, она сейчас учится заново ходить.

— Почему же он мне не сказал? — спрашиваю уже тише.

— Возможно, посчитал, что пока рано. Не стоит переживать по этому поводу, Надя.

Мне становится немного обидно оттого, что с Идаром брат поделился секретом, а я даже не знаю, что он общается с кем-то.

— Пойми, ты рядом с ним двадцать четыре на семь в течение многих лет. Ты знаешь о нем все — и даже больше чем нужно, кхм, в свете его травмы. — Идар говорит со мной мягко, будто утешает. — Ему тоже нужно личное пространство и что-то только его, понимаешь?

Я молчу, уставясь на дорогу, а Идар не пытается вывести меня на разговор, дает время подумать,

— Ты прав, — соглашаюсь тихо. — Ты прав.

Снова смотрю на брата, который не обращает на меня внимания.

— Он вырос, а я и не заметила. Вот-вот он скажет, что хочет уехать и жить собственной жизнью, а я держусь за него, понимая, что у меня никого нет… — закусываю губу.

Идар находит мою руку и переплетает наши пальцы.

— Знаешь, немного обидно это слышать от жены, — улыбка насмешливая, но я думаю, что это всего лишь показное.

— Все сложно, Идар.

— Конечно, сложно, — соглашается тут же. — Ты была одна всю сознательную жизнь, тянула брата на себе и строила жизнь. Впустить в свой круг другого человека не так-то просто, но я прошу тебя, пожалуйста, Надя, попытайся меня впустить туда.

— В твоем окружении уже есть женщина, Идар, — злость сдержать не получается.

— Больше нет, — отвечает тут же. — Между нами все кончено.

Смотрю ему в глаза и не могу поверить. Неужели это действительно так?

— Мы приехали, — объявляет Идар, разрывает наши переплетенные пальцы и паркуется у дома.

Пока я выхожу из машины, он помогает Назару пересесть на коляску, а меня перехватывает у крыльца.

— Будь готова сегодня к восьми.

— К чему мне готовиться? — спрашиваю удивленно.

— Как это к чему? — поднимает бровь наигранно-удивленно. — У нас сегодня свидание с тобой, Надя. Я задолжал тебе их, не находишь?

Идар

— Если ты ее обидишь, я пожалуюсь папе, — говорит Лялька, хмуря брови. — Он вернется, и у него с тобой будет серьезный разговор.

И она ни капли не шутит.

— Думаю, мне хватит и серьезного разговора с тобой, — уголки губ сами тянутся вверх.

— А ты вот не смейся, — Лялька не меняет тона, только скрещивает руки на груди. — Надия мне нравится. Она хорошая и добрая. И жена хорошая для тебя. Даже дедушка говорит, что ты за ум взялся.

Ее слова попадают точно в цель. Где-то за грудиной неприятно скребет.

Я никогда не был оболтусом, которому только и нужно, что спускать бабки на телок и тачки и бухать. С моего подросткового возраста дед потянул меня в бизнес: сначала таскать папки, сидеть на совещаниях молча и слушать. Потом подключился отец — уже жестче, без скидок на возраст. Я рано понял, чем хочу заниматься: продолжать дело семьи.

Да, я косячил. Да, разочаровывал. В основном отца. Дед всегда был мягче, видел больше, чем мой случайный промах. Отец же рассматривал каждый мой шаг через призму собственных ожиданий. И каждую мою ошибку воспринимал как пощечину себе.

Негласный уговор между мной и отцом был таков: мне доверяют лишь процентов двадцать работы, остальное после того, как возьмусь за ум и женюсь.

Я бы давно потянул больше, но кто же меня подпускал? Меня учили, но что-либо делать не давали. Проверяли, но не доверяли. А потом удивлялись, почему я ищу выход там, где его быть не должно.

В глазах отца я все равно оставался тем самым оболтусом, которому можно доверить немногое. Щенком, у которого молоко на губах не обсохло. И это, мать его, до сих пор не дает мне спокойно дышать.

Что бы я ни делал, он видит куда меньше. Я не бегаю от ответственности, не мальчишка. Я умею, могу и хочу делать больше. И сейчас, когда рядом Надя, дом, дети — это наконец начинает проявляться. Но отцу, как мне кажется, все равно: он привык видеть во мне другого Идара.

— Я не обижу Надю, Лялька, — говорю мягко, возвращаясь к реальности. — Тебе не о чем переживать.

Она щурится, будто проверяет выражение моего лица на ложь, и все равно смотрит так, словно я уже накосячил, только она об этом еще не знает.

— Идар, я не хочу, чтобы она ушла, — вдруг выдыхает почти шепотом.

В этих словах уже не ультиматум, а страх. Настоящий, детский. Я притягиваю племянницу к себе и обнимаю за плечи. Она упирается лбом в мою грудь и какое-то время просто молчит.

Я чувствую, как она напряжена. Для нее это не просто новая тетя. Это надежда на женское тепло, которого у нее не было. Отсутствие матери, которой она никогда не знала, которой не было рядом так, как хотелось бы. Надя заполнила ту пустоту, что Лялька, возможно неосознанно, но всю жизнь ощущала.

— Я тоже не хочу, чтобы она ушла, — признаюсь ей тихо.

Лялька чуть отстраняется, поднимает глаза, в которых и надежда, и тревога.

— С ней стало совсем по-другому, да? — спрашивает. — Будто даже дом ожил.

Улыбаюсь краем губ. Ожил — точное слово. Раньше дом был просто местом, где можно поспать, переодеться и снова куда-то сорваться. Теперь это точка, к которой тянет.

— С Надей все стало совсем по-другому, — подтверждаю. — И мне это очень нравится.

Она какое-то время изучает мое лицо, затем осторожно спрашивает:

— А эта твоя… Олеся. Как же она?

Внутри на секунду вспыхивает привычная смесь раздражения, легкий привкус вины. Но вина уже не перед Олесей, а перед Надей, за то, что я так долго позволил этой истории тянуться.

— Мы с ней расстались, — отвечаю спокойно.

Лялька даже не делает вид, что ей жаль.

— Это хорошо, — кивает. — Это правильно. Тогда я папе не буду жаловаться.

Я фыркаю, она слегка улыбается, но улыбка быстро гаснет. Девочка тяжело вздыхает, как будто ей не десять лет, а минимум тридцать.