Чтение онлайн

Зал судебных заседаний где-то семь на десять метров. В нем было человек пятьдесят журналистов. Окна настежь, и одновременно кондиционер еще работал, но без толку, от жары и духоты можно было умереть, пошевелиться тоже не очень-то получалось. Первой в клетку завели участницу группы Pussy Riot Надежду Толоконникову. Ее я немного знал; однажды на московском гей-параде видел, как ее пытались задержать. На то, чтобы довести ее от памятника Юрию Долгорукому до автозака метрах в двадцати, понадобились усилия шестерых омоновцев.

Толоконниковой продлили арест по делу о плясках в храме Христа Спасителя, она в ответ объявила голодовку. Затем как под копирку продлили арест второй участнице группы Марии Алехиной, и она тоже ушла голодать. В клетку завели третью героиню того года Екатерину Самуцевич. К ней бросился Петя Верзилов, участник арт-группы «Война», один из организаторов летнего лагеря «Антиселигер», мы с ним тоже были немного знакомы. «И про голодовку не забудь сказать!» – шикнул он на Самуцевич, та нервно кивнула. Где-то через час, услышав о продлении ареста, она тоже произнесла: «Голодовка!» Тем суд и кончился. «Круто тут у вас, весело», – продолжал думать я, еще не подозревая, насколько именно.

Вообще, я никогда и не планировал становиться судебным репортером. Когда-то давно еще была жива судебная система, и тогда это было страшно интересно. Это была интрига, это было реальное соревнование обвинения и защиты. В 2002–2003 годах я, будучи нижневолжским корреспондентом «Коммерсанта», полтора года прожил в саратовском областном суде на деле Эдуарда Лимонова и соратников. Это было круче любого детектива и любого сериала. Там сотрудника ФСБ из Барнаула уличали в том, что он любил допрашивать местных нацболов ночью на кладбище. Там совсем юный активист каялся перед судьей, что не смог приехать на предыдущее заседание, потому что был в Праге, кидался там помидорами в генсека НАТО Джорджа Робертсона. Самовлюбленный Лимонов язвил судье, но тот тоже был не прост, и за ним в ответ не ржавело. В ходе прений адвокат писателя Сергей Беляк произносил свою речь три дня ровно. А вынося приговор, судья отмел самые серьезные обвинения в захвате власти и покушении на конституционный строй. Оставил только мелкое обвинение в хранении оружия и дал подсудимым небольшие сроки. Вот тогда перед судом я преклонялся, в нем было величественное что-то даже.

Всего за десять лет это прошло. Сейчас, если человек оказался на скамье подсудимых, он, считай, осужден. Дали условный срок – считай, оправдали. Нет в этом больше ни драмы, ни глубины, ни интриги. Канцелярщина одна.

Из этого я и исходил, и историю с судом над Pussy Riot откровенно недооценивал. Ну да, несправделиво, а когда оно справедливо-то было, тоже мне. Все-таки это уже было лето 2012 года – прошли первые обыски и аресты по «болотному делу», появились новые политические эмигранты. Шумные и бестолковые либеральные вечеринки в клубе Zavtra («Мы любим котиков и Алексея Навального», ага) становились не то что немодными – неуместными даже. Сейчас понимаешь, что это было только самое начало реакции, в том значении этого слова, которое обычно в учебниках истории употребляется.

Островок независимых СМИ де-факто еще существовал. Но все чаще коллеги рассказывали о том, что редакторы отказываются ставить уже готовые тексты, появляются запретные темы. Причем в тех изданиях, где еще год назад это было немыслимо. В «Ленте» все было спокойно. Той весной и тем летом мы, спецкоры «Ленты», начали много ездить по стране, делать большие репортажи отовсюду и обо всем на свете. Начинали как-то робко, а потом каждый получившийся текст – это было как завоевание новой планеты: от ощущения, какое пространство уже открыто, а какое еще только можно открыть, дыхание перехватывало. Не было над нами ограничений ни по темам, ни по формату, ни по объему текста. Нашли историю, проговорили ее, билеты-гостиницу забронировали – и все, вперед, а там – свобода. Это было как первые гастроли The Beatles в Америке, уж извините.

В день начала процесса над Pussy Riot заглянул туда, послушал обвинительное заключение, а затем сел на поезд в Ульяновск, собираясь делать оттуда серьезный репортаж про базу НАТО. Поезд подходил к Рязани, я открыл твиттер и понял: что-то идет не так. Твитившие из суда люди словно на спектакле каком-то сидели про мрачное средневековье. Там выступали потерпевшие и свидетели обвинения. Первый вопрос гособвинителя к ним был: «Веруете ли вы в Бога?» В ответ звучали рассуждения про «милость божию», «таинство раскаяния» и тому подобное. Хамовнический суд Москвы обсуждал, правильно ли молиться, стоя к алтарю спиной. Или же: живет ли Бог в алтаре храма Христа Спасителя и не могли ли кощунницы из панк-группы его смутить. С НАТО все было решено: в час ночи я вышел из поезда на станции Сасово, в 3.30 сел в обратный поезд до Москвы, в 9.30 был на Казанском вокзале, в десять утра в суде. Больше я не пропустил ни одной минуты этого процесса.

Странная все же история вышла с этой песней про Богородицу, которая Путина гнала. В начале февраля появился на ютьюбе клип. Дней пять – и это еще много – он честно пробыл одной из главных тем для обсуждения в соцсетях. Юзеры защищали Бога и веру с неистовством палачей Джордано Бруно, это нормально. А потом все стихло, ну не вечно же говорить об этом. А вот дальше – такое ощущение, что кто-то очень высокопоставленный посмотрел и дал команду не просто наказать, а показательно распять.

Семь или восемь дней судебного следствия слились в один, тоскливый и бесконечный. Сначала ты проходишь через полицейский кордон у суда, оставляя позади пикеты православных и пикеты сторонников Pussy Riot. Потом стоишь в очереди у дверей суда, пока злющие приставы проводят досмотр вещей. «Что это? Вода? Сделайте глоток! Что значит зачем, вдруг бензин у вас там!» Следующая очередь прямо на лестнице у входа в зал судебных заседаний. Жара, духота, в толпе говорят на английском, немецком, итальянском, португальском языках. Все те же приставы, они словно в гестапо стажировались, рассекают эту толпу на лестнице, крича, матерясь, локтями. Плотность толпы была такая, что по совести все журналисты как порядочные люди обязаны были жениться друг на друге. На шум выглядывал милейший председатель Хамовнического суда Виктор Данилкин. «Ну что вы расшумелись, – укорял он. – На деле Ходорковского и то порядка было больше». «Ой, на деле Ходорковского мы так его все любили, он такой добрый, такое чувство юмора, справедливый, – рассказывала мне коллега. – Любили, пока приговор не услышали».

С 10.00 до 19.00, а то и позже, шла инквизиция. Потом я прорывался через час пик в метро, съедал шаурму по дороге до дома, набивал текст, отправлял в редакцию, смотрел на часы и говорил: «Оу, Андрей, у тебя есть еще шесть часов на то, чтобы поспать, круто!»

Но мой персональный ад был полной ерундой по сравнению с тем, что происходило в самом суде. Как правило, день начинался с того, что один из адвокатов группы Виолетта Волкова заявляла отвод судье Марине Сыровой за вопиющую необъективность и тотальную заинтересованность в исходе дела. Надрывно громкая Волкова и язвительная Сырова препирались при первой же возможности – это была чистая взаимная ненависть, без примесей. Отвод, разумеется, отклонялся. Слово брала подсудимая Алехина и обращала внимание суда на то, что показания потерпевших охранников храма Потанькина и Белоглазова идентичны вплоть до грамматических ошибок, вплоть до того, что в одном из абзацев своих показаний они начинали именовать себя в женском роде. Адвокаты Волкова и Марк Фейгин начинали на судью кричать. Спокойный по жизни адвокат Николай Полозов иронизировал. Судья кричала на них в ответ. Все ходатайства отклонялись.

Потерпевший Потанькин говорил, что акция в храме Христа Спасителя произвела на него такое впечатление, что он не может зайти в храм. Адвокаты спрашивали, обращался ли он к психотерапевту, Потанькин оскорблялся, что он – человек верующий и обращается к Богу, а не психотерапевту. Всего-то через неделю после этого безумного суда ко мне из-за границы приедет приятель, мы пойдем гулять по всем основным туристическим местам Москвы, и на пороге храма Христа Спасителя нас металлодетектором будет досматривать тот самый потерпевший Потанькин. Дай бог ему здоровья и душевных сил.

После первых репортажей пресс-секретарь суда заявила, что журналистам запрещается использовать в своих текстах прямую и косвенную речь всех участников процесса. Это было волшебное в своей абсурдности требование, оно противоречило сразу всем нормативным актам, которыми руководствуются журналисты. Даже жаль, что просуществовал запрет всего пару часов, в общую концепцию страха и бреда он укладывался безукоризненно.

Мы вновь и вновь слушали показания свидетелей. «Снят вопрос!» – то и дело говорила судья Сырова, мы нервно смеялись. Какой-то человек – он не был свидетелем бесовских дрыганий в храме и не был знаком с участницами Pussy Riot, зато видел клип в Интернете и был им оскорблен – говорил, что ад так же реален, как и московское метро. Тогда мы хохотали под угрозой быть выведенными из зала. Сейчас чем больше проходит времени, тем больше я верю в это утверждение. «Вы вообще свидетель чего? Чего вы видели-то?!» – кричали ему адвокаты и подсудимые. «Снят вопрос!» – кричала им Сырова. «Верю в Троицу, почитаю Богородицу», – распевно говорил свидетель. В перерыве мы ошеломленно выходили покурить. «Инфернальный районный суд города Москвы», – шутил кто-то. Читали в твиттере новую порцию ерничаний: «Мечта: моя девушка спрашивает: ты меня любишь или мы просто трахаемся? И тут судья Сырова появляется: СНЯТ ВОПРОС!» Потом шли обратно, проходили мимо буфета, где милая пожилая женщина продавала домашние пирожки с капустой. «Православным без очереди!» – шутили адвокаты потерпевшей стороны. В буфете играет песня: «Не плачь, Алиса, ты стала взрослой, праздник наступил, и тебе уже шестнадцать лет».

Я смотрел в окно на высотки Москва-сити и не верил, что на улице 2012 год. Мне временами казалось, что судья Сырова вот-вот сейчас вскочит, страшным голосом прокричит: «Приговариваю сжечь их, кощунниц!» – и приставы потащат трех девушек на костер. Иногда я вспоминал, что где-то там у меня есть редакция, в ней работают добрые, хорошие и разумные люди. Или, быть может, они просто приснились мне. Жаль было бы, если так. В зале тем временем вызывали «скорую помощь» то подсудимым, то адвокату Волковой. «Она здорова, хоть сейчас на подиум», – говорила судья. «Свинство и скотство!» – комментировали адвокаты.