Чтение онлайн

В суде за четыре месяца даже и голос-то никто ни на кого не поднял. Но вещи там творились не менее странные, чем на других политических процессах. На первых заседаниях суд допросил почти четыре десятка директоров лесных хозяйств. Живут они все в области, поездки из райцентров в Киров почитают за событие. Навального они либо вообще никогда не видели, либо видели один раз на совещании, где он, правда, молчал. При этом суда они опасались на каком-то инстинктивном уровне и старались не просто не говорить лишнего, а вообще ничего не говорить. «Не очень уверенно могу вспомнить. Не могу сказать. Не помню», – сразил прокуроров первый же директор, отвечая на первый же вопрос. Как вскоре выяснилось, это их общая позиция. Прокуроры после очередных «не помню» требовали огласить те показания, которые директора давали на следствии, еще в 2009 году. Звучали термины «спичкряж», «фанкряж» и «пиловочник» – это разновидности древесины, которую ВЛК закупала у лесхозов. Из письменных показаний следовало, что не всем лесникам нравилось работать с ВЛК, но бесплатно отгружать лес их никто не заставлял. Да и монополистом по закупке компания Петра Офицерова никогда не была. Это было очень странное ощущение, когда словно прокуроры и сами не видят никаких хищений, да и не стремятся их доказать.

Показания против Навального дали только Опалев, его приемная дочь Марина Бура и главный бухгалтер «Кировлеса» Лариса Бастрыгина. Они настаивали, что Навальный навязал «Кировлесу» компанию ВЛК и якобы велел продавать древесину только ей по завышенным ценам. Ни один из директоров лесхозов этого в суде не подтвердил.

Навальный совмещал суд с политической деятельностью: его сторонники открыли в Кирове штаб с паролем для вайфая «navalny2018». «Он или президентом станет в этом году, или из тюрьмы выйдет», – шутили они. Полиция раз за разом изымала из штаба плакаты с надписью «Путин вор!», Навальный обжаловал в суде незаконные обыски. Мы с коллегами обошли все основные рестораны Кирова, встречались со студентами (основной вопрос встречи: куда бежать после учебы – сразу в Москву или начать с Нижнего Новгорода). В стрипбар заходили, один раз совершили набег на местный спортивный магазин, купили плавки с купальниками и пошли на пляж. Сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что это была такая разновидность самообороны. Создать иллюзию нормальной спокойной жизни, притом что происходящее в суде с каждым разом становилось все ненормальнее.

В середине июня Ленинский райсуд едва не арестовал Навального за то, что он не смог приехать, потому что был вызван в московский Следственный комитет в рамках другого дела. А заодно успел выдвинуться кандидатом в мэры Москвы и посмотреть онлайн-трансляцию с собственного же процесса. Пришедший в суд свидетелем обвинения губернатор Никита Белых говорил, что ничего противоправного в деятельности Навального он не видит. Прокуроры даже и не спорили. В ходе допроса подсудимых ничего особого и не спрашивали, так, несущественные детали выясняли.

Ощущение болота, которое засасывает и засасывает, становилось все сильнее. В прениях прокуроры даже и стараться особо не стали, просто перечитали обвинительное заключение. Подсудимые Навальный и Офицеров все так же продолжали «маскировать свое преступление под законную предпринимательскую деятельность». Прокурор призывал выйти «из мира сказок и фантазий», но тут же сам, намеренно или нет, допускал неточности, вменяя подсудимым деяния, которые на суде даже не обсуждались. А свидетелям обвинения приписывал те фразы, которые они не произносили. Мы с коллегами пытались с прокурорами встретиться, они обещали сделать это после прений или приговора, но всякий раз исчезали, покидая суд через служебный вход. Впрочем, гособвинение на любых процессах уже много лет до объяснений своих действий журналистам не снисходит. Навальному они запросили шесть лет тюрьмы, Офицерову – пять. Глубина у болота оказалась так вполне ничего.

«Обвинение само не верит в то, что доказывает. Озвученное наказание находится за гранью добра и зла. Справедливость, о которой говорят прокуроры, – это просто бессмысленный набор букв, – говорила адвокат Офицерова Светлана Давыдова, а затем обратилась напрямую к гособвинителям: – Единожды переступив через себя, вам придется делать это постоянно или мучиться всю оставшуюся жизнь». Прокуроры кивали. Подсудимые попросили оправдать их. Это было 5 июля, вынесение приговора была назначено на 18-е.

Я думал, что суд уложится в более короткие сроки, и как раз на 18-е купил билет в Сидней – у меня жена там работает. 6-го утром приехал в Москву и понял, что просто не смогу на этот приговор не поехать. Эту дорогу надо было до конца пройти, иначе… Иначе, какой смысл вообще вкладываться в работу. Еще пару дней сомневался, потом написал смс жене: «Кажется, я меняю билеты, приеду после приговора». Пришел ответ: «Ну меняй. Ты мне другой и не нужен». «Ладно, – подумал я. – Хоть что-то хорошее». Поменял, потерял тысяч двадцать на этом, и черт с ними.

За несколько дней до приговора взял интервью у Пети Офицерова. Встретились в мегамолле на юге Москвы: он там вещи в тюрьму собирал, заодно и посидели в кафе, поговорили. Офицеров с Навальным даже не приятели, просто сталкивались вместе несколько раз. Теперь же получалось, что Офицеров идет за него в колонию, причем с таким достоинством, что и зависть испытываешь, и восхищение, и стыд. «Одно дело – сесть на пять лет, а другое – получить пожизненное, причем в тюрьме несколько иного типа. И неизвестно еще, что хуже», – говорил он о предложении следователей дать показания против Навального.

В Киров мы уехали 16-го вечером, больше чем за сутки, очередь занимать – толпа ожидалась феерическая. Не было больше никаких шуточек, посиделок в вагоне-ресторане и всего остального. Коллеги выглядели так, словно на собственный приговор выехали, и не думаю, что особо от них отличался. Записался в очередь в суд где-то 15-м или 16-м. Ночью даже спал часа четыре, а уже где-то с пяти утра мы встали около суда. Никаких иллюзий, даже надежды на чудо не было.

Блинов зачитал приговор часа за четыре или около того. Ни один довод защиты во внимание принят им не был, он только сбавил подсудимым по году. Дальше очень обрывочно все. Навальный снял часы и отдал их жене. Откуда-то сбоку вышли судебные приставы, надели на обоих подсудимых наручники и быстро вывели. Судья не просто исчез, он даже не спросил традиционное: понятен ли вам приговор.

Плакали если не все, то многие. У меня самого ком в горле стоял. И дело не в Навальном даже, он сильный, без меня бы справился. Дело в том, что этот приговор был чистой, концентрированной несправедливостью. Мы все видели, мы всех свидетелей выслушали, мы все платежные поручения изучили – и не было там того преступления, о котором в приговоре речь шла. Это было все то же обвинительное заключение, не очень-то и облагороженное. Смешно сравнивать, но последний раз я что-то похожее и настолько же сильно чувствовал, когда мне десять лет было. Тогда на Чемпионате мира по футболу Марадона англичанам гол рукой забил, и его засчитали. Я тогда впервые в жизни узнал, что несправедливость а) существует; б) не всегда наказуема, тут вам не сказки братьев Гримм; в) совершившие ее не мучаются совестью, а вполне себе поют и пляшут.

Открылись ворота судебного двора, оттуда выехал автозак. Сторонники Навального попытались выстроиться и пойти шествием в СИЗО. Зачем, никто не понимал, но надо же было им как-то реагировать. Пришли в СИЗО, обошли его со всех сторон, от кого-то выяснили, что Навального с Офицеровым увезли совсем в другое СИЗО, на другом конце города. Смысла в этих хождениях оставалось все меньше и меньше. Я отписал последний репортаж с этого процесса – сейчас вообще его не помню. Ощущение безнадеги можно передать в тексте, если ты его уже пережил и осмыслил, а если оно в самом разгаре, то тут уже как сумеешь.

Мы уже заказали водки, когда за соседним столом, где сидели адвокаты, началось какое-то очень интенсивное обсуждение. Потом один из них подошел к журналистскому столу и сказал: ничего пока непонятно, но, кажется, прокуратура будет сама ходатайствовать об изменении меры пресечения. Через двадцать минут информация подтвердилась, коллеги бросились сдавать билеты, а я сидел и думал: нет, ребята, извините, я в Австралию все-таки. Что такое несправедливость – я в текстах своих постарался передать. Что такое квазисправедливость – пусть дорогие читатели из наших новостей узнают. Потом уже, на стыковке в Гонконге открыл Интернет, увидел, что Навального и Офицерова освободили, улыбнулся, выключил Интернет и полетел дальше.