Чтение онлайн

Наутро я встала с похмельем – и кто бы мог мне сказать, что в ближайшие две недели это состояние станет для меня самым обычным. Продираясь сквозь туман в собственной голове, я поплелась на интервью к театральному режиссеру Евгению Лунгину: по просьбе нашего редактора отдела «Наука и техника» Андрея Коняева я готовила материал о случаях массового притеснения по «пятому пункту» в советские времена; Лунгин казался подходящей кандидатурой для интервью. Через неделю, когда в кабинете бывшего редактора «Ленты» уже сидело новое начальство, заметка о «пятом пункте» вышла на нашем сайте под названием «Мне в этой синагоге делать нечего», что полностью соответствовало моему состоянию.

В «Русском романе» Меира Шалева есть замечательная цитата: «Либо еда, либо воспоминания. Долго пережевывать и то, и другое просто невозможно». Но в случае с «Лентой» я до сих пор жую каждую минуту по многу раз.

Я помню, что Евгений Лунгин в тот день был изрядно расстроен: его старший брат, знаменитый кинорежиссер Павел Лунгин только что подписал письмо деятелей культуры в поддержку политики Путина на Украине. «Брат подписал себе приговор, – сокрушался Евгений. – Это все равно что радоваться вводу танков в Прагу».

В тот же момент я поняла, чем буду заниматься, когда вернусь в редакцию, – начну обзванивать деятелей культуры, поддержавших политику партии в Крыму, и буду спрашивать, какого рожна они это сделали. «И пусть покрутятся, как ужи на сковородке!» – кричала я в трубку своему редактору, бесконечно милому и интеллигентному Саше Артемьеву.

У входа в редакцию – кирпичный лофт с надписью «Ряды Солдатенкова» на фасаде – стояли мои коллеги и мрачно курили. Только что Роскомнадзор вынес нам предупреждение за ссылку на интервью Дмитрия Яроша, лидера украинского «Правого сектора»; эта ссылка была вставлена в текст беседы спецкора «Ленты» Ильи Азара с одним из руководителей «Правого сектора» Андреем Тарасенко. Подумав о том, что таких предупреждений у каждого порядочного издания – как у дурака махорки (например, в журнале Esquire, где я работала до «Ленты», таких предупреждений было два – если не три), я спокойно пошла в редакцию.

Помню, как включила компьютер. Традиционно похихикала с редактором Артемьевым. Вышла на улицу – чтоб выкурить две дежурные сигареты. Вернулась к компьютеру. Начала обзванивать деятелей культуры – некоторые из них комично увиливали от внятного ответа на вопрос, зачем они подписали письмо. Некоторые, как, например, Карен Шахназаров, уверенно выдавали патриотические сентенции.

Когда я записывала ответ Шахназарова, в свой кабинет быстрым шагом вошла наш главный редактор Галя Тимченко. «Все – ко мне», – бросила она на ходу. В ее кабинет – я видела это сквозь стеклянные стены – набились все, кто был в этот день в редакции. Кажется, это была среда.

Вроде бы я подумала: «Наверное, будут обсуждать предупреждение Роскомнадзора. Ничего страшного не случится, если я останусь на своем месте».

Кажется, через пять минут я услышала, как корреспондент отдела «Интернет и СМИ» Лиза Сурганова громко крикнула: «Галя, почему?» А еще через минуту Лиза пронеслась мимо моего стола со словами «Галю уволили».

То, что было дальше, помню чуть хуже: какие-то люди с пустыми картонными ящиками заходят в Галин кабинет, складывают вещи. Кто-то снимает с ее стола компьютер – большой, на задней панели – Дарт Вейдер. Кто-то плачет. Кто-то бежит за бутылкой виски – первой в бесчисленном ряду. Кто-то звонит родителям, кому-то звонят друзья.

Через час в редакции появился новый редактор – Андрей Гореславский. С виду – человек мягкий, молчаливый и обходительный. Но его личные качества нас уже никак не касались.

Собрав первую в жизни редколлегию, Гореславский тихим голосом объявил, что акционер настаивает на увольнении как самой Гали, так и Ильи Азара (за то самое интервью с «Правым сектором»).

В эту минуту нам всем стало ясно, что наша редакция перестала быть нашей в полном смысле этого слова: часть коллег уволилась одновременно с Галей, остальные ушли через несколько дней.

Ровно год назад, в мае 2013-го, я позвонила Гале Тимченко и попросилась на работу. Я знала, что в «Ленте» есть свободная позиция специального корреспондента.

Я еще не знала, с чем мне придется столкнуться. И поскольку я долгое время писала статьи вне штата, основная проблема состояла в том, чтобы привыкнуть к работе в редакции.

Моим последним постоянным местом работы был журнал «Эксперт» – старый офис на улице Правды, узкие коридоры советского образца, кабинеты – точь-в-точь как в производственном фильме, публицист Привалов, вперевалку идущий по коридору. Приветствие «Старик, ты гений!» до сих пор в ходу (вне зависимости от пола и возраста). Столуются на заводе с названием «Калибр» или что-то типа того. В кабинете главного редактора Фадеева на стенках – живопись неясной этимологии, на столе – переполненная пепельница, на стене – фотографии Путина и Медведева с дарственными надписями.

Я уволилась оттуда по причинам идеологического характера.

Редакцию нового образца – а именно «Ленту» – я увидела через пять лет. Конечно, я понимала, что жизнь не стоит на месте и кабинеты с «Калибром» остались в прошлом. Но я не думала, что жизнь развивается такими стремительными темпами.

«Лента» сидела на втором этаже моднейшего лофта. По стенкам – обои с рисунком в виде крупных роз (синие на желтом, желтые на синем). Перегородки из разноцветного стекла и кирпича; черный паркет, бетонные полы.

Корреспонденты сидели за длинными белыми деревянными столами, окантованными белым же плексигласом. Перед каждым – натурально компьютер.

Разговаривали друг с другом крайне редко – основным средством общения был скайп. Периодически по помещению прокатывались волны смеха – это значило, что кто-то особенно удачно пошутил в редакционном чате.

Как человек старой закваски, не признающий никаких других коммуникационных инструментов кроме языка и телефона, я пару недель считала, что в редакции меня никто не замечает – оказалось, нужно было всего лишь подключить скайп.

Самое лучшее, что было в «Ленте», – это возможность писать на абсолютно любую тему. Причем именно так, как тебе хочется. Безусловно, был процесс формального согласования: я заявляла тему начальнику отдела спецкоров Ивану Колпакову. Как правило, он одобрительно кивал. А дальше весь процесс зависел только от меня, и это было прекрасно.

Наверное, самым приятным для меня была незыблемая уверенность как Колпакова, так и Тимченко в правоте собственных корреспондентов. Нам доверяли на сто, нет, на тысячу процентов. Правила были негласны, незыблемы, соблюдались неукоснительно: у любой новости должно быть три независимых источника, все разговоры с респондентами записывались, за информацию ты отвечал головой. Наверное, после каждого моего текста в редакцию звонили разгневанные герои статей: одному не нравилось его описание, другой считал, что текста слишком мало, третий – наоборот, слишком много.

Никогда не забуду, как в редакцию звонили из пресс-службы Олега Дерипаски: в расследовании об ученых, занимающихся продлением жизни до фактической бесконечности, упоминалась группа биолога Скулачева, которой Дерипаска выделил внушительную сумму денег на опыты по увеличению продолжительности жизни мышей взамен на обещание избавить самого Дерипаску от заусенцев.

И в тот раз, и во все последующие Ваня Колпаков и Галя Тимченко героически брали удар на себя. Ваня, к слову сказать, был первым в моей жизни редактором, который сказал: «Если тебе звонят недовольные герои заметок, переключай их на меня». А вы не представляете, как это важно для журналиста – знать, что кто-то всегда готов прикрыть его задницу. А я, если представится возможность, готова сделать то же самое для Колпакова и Тимченко.