Чтение онлайн

— Хорошо.

— Спасибо, — сказал Эймос. Он поднял свою кружку и поднес ее к кружке Уилла, чтобы чокнуться — жест, символизирующий сделку. Они оба выпили.

— Еще кое-что, — сказал Уилл. — Выпиши счет на четырнадцать фунтов.

Эймос не понял.

— Но цена же — двенадцать.

— И двенадцать — это та сумма, что я тебе заплачу.

— Так как же я могу выставить тебе счет на четырнадцать?

— В армии у нас так принято.

Внезапно Эймос все понял.

— Ты скажешь армии, что цена была четырнадцать фунтов, заплатишь мне двенадцать, а два оставишь себе.

Уилл не стал отрицать.

— Это же взятка! — возмущенно сказал Эймос.

— Говори тише! — Уилл огляделся, но поблизости никого не было. — Будь осмотрительнее, дурак.

— Но это же нечестно!

— Да что с тобой такое? Так дела делаются. Каким же наивным надо быть?

На мгновение Эймос задумался, не говорит ли Уилл правду, и не замешаны ли во всех подобных сделках взятки. Возможно, это было одно из тех вещей, о которых отец ему не рассказывал. Затем он вспомнил, сколько кингсбриджских суконщиков были методистами, и почувствовал уверенность, что они не были виновны в коррупции.

— Я не буду выписывать фальшивый счет, — сказал он.

— В таком случае ты не получишь заказ.

— Думаешь, найдешь суконщика, готового дать тебе взятку?

— Я знаю, что найду.

Эймос покачал головой.

— Что ж, методисты так дела не ведут.

— Тем хуже для тебя, — сказал Уилл и осушил свою кружку.

Уилл Риддик вернулся в Бэдфорд за день до того, как истекли шесть недель постельного режима Кита.

По несчастливому стечению обстоятельств защитник Кита, Роджер, уехал за неделю до этого. Как слышали слуги, он остановился в доме Эймоса Барроуфилда в Кингсбридже и работал там над каким-то таинственным проектом, о котором никто ничего не знал.

Кит с нетерпением ждал, когда сможет наконец встать с постели.

Поначалу, когда голова болела и он все еще был в шоке, ему даже не хотелось двигаться. Он так устал, что был рад просто лежать в мягкой, теплой постели. Трижды в день Фан помогала ему сесть и кормила овсянкой, бульоном или хлебом, размоченным в теплом молоке. Усилие, затраченное на еду, его изнуряло, и он снова ложился, едва закончив.

Постепенно все изменилось. Он мог наблюдать за птицами из окна, и потому уговорил Фан насыпать на подоконник хлебные крошки, чтобы их привлечь. Фан часто сидела с ним после ужина слуг, и когда им нечего было обсуждать, он рассказывал ей библейские истории, которые слышал от матери: о Ноевом ковчеге, об Ионе и ките, об Иосифе и его разноцветной одежде. Фан не знала многих библейских историй. Она осиротела в семь лет и пришла работать в усадьбу, где никому и в голову не приходило рассказывать ребенку сказки. Она не умела ни читать, ни даже написать свое имя. Кит с удивлением узнал, что ей не платили жалованья.

— Как будто я работаю на своих родителей, — говорила она. — Так говорит сквайр.

Когда Кит рассказал об этом матери, та в сердцах сказала: «Я называю это рабством», а потом пожалела о своих словах и велела Киту никогда их не повторять.

Ма приходила к нему каждое воскресенье после обеда. Она входила через кухонную дверь и поднималась по черной лестнице, чтобы не встретиться со сквайром или его сыновьями, и Фан говорила, что они даже не знали о ее визитах.

И Кит затосковал по нормальной жизни. Он хотел надеть одежду и есть с другими слугами на кухне. Он даже с нетерпением ждал, когда снова сможет чистить камины и полировать сапоги вместе с Фан.

Но теперь его нетерпение исчезло. С Уиллом в доме Киту было безопаснее оставаться взаперти.

В день своего освобождения ему пришлось лежать в постели, пока его не осмотрит хирург Алек Поллок. Вскоре после завтрака Алек вошел в комнату в своем поношенном фраке, сказав:

— Как поживает мой юный пациент после шести недель покоя?

Он сказал правду:

— Я чувствую себя хорошо, сэр, и уверен, что мог бы вернуться к работе. — О своем страхе перед Уиллом он не упомянул.

— Что ж, вы, кажется, идете на поправку.

— Я благодарен за постель и еду, — добавил Кит.

— Да, да. А теперь скажи мне, как твое полное имя?

— Кристофер Клитроу.

Кит удивился, зачем хирургу задавать такой вопрос.

— А какое сейчас время года?

— Конец зимы, начало весны.

— Ты помнишь имя матери Иисуса?

— Мария.

— Что ж, похоже, твой мозг не сильно пострадал от этой проклятой лошади Уилла.

Кит понял, почему хирург задавал ему вопросы с очевидными ответами. Он хотел убедиться, что его разум в порядке.

— Значит, я могу работать? — спросил он.

— Пока нет. Твоя мать может забрать тебя домой, но тебе следует воздерживаться от любых нагрузок еще три недели.

Это было облегчение. Он еще немного побудет вдали от Уилла. А потом, может быть, Уиллу снова придется уехать в Кингсбридж. Настроение Кита поднялось.

— Носи повязку на голове, — продолжал Алек, — чтобы другие мальчишки знали, что с тобой нельзя играть в грубые игры. Никакого игры в мяч, никакого бега, никаких драк и уж точно никакой работы.

— Но моей маме нужны деньги.

Алек, казалось, не принял это всерьез.

— Будешь работать, когда полностью поправишься.

— Я не лентяй.

— Никто не считает тебя лентяем, Кит. Все считают, что тебя лягнул в голову буйный конь, что так и есть. А теперь я пойду поговорю с твоей матерью. Наслаждайся своим последним утром в постели.

*

Сэл скучала по Киту. Она чувствовала себя почти такой же осиротевшей, как после смерти Гарри. Ей не нравилось быть одной в доме, не с кем было перемолвиться словом. Она и не осознавала, насколько вся ее жизнь была сосредоточена вокруг Кита. Ей постоянно хотелось проверить, как он: рядом ли он, не голоден ли, не холодно ли ему, в безопасности ли? Но последние шесть недель о нем заботились другие люди, впервые с его рождения.

Она обрадовалась, когда в ее дом вошел Алек Поллок. Она знала, что прошло ровно шесть недель с того дня, как лошадь Уилла лягнула Кита. Она встала из-за прялки.

— Он достаточно поправился, чтобы встать?

— Да. Все могло кончиться очень плохо, но, я думаю, он выкарабкался.

— Да благословит тебя Бог, Алек.

— Он смышленый парень, не так ли? Ты говорила, ему шесть.

— Теперь почти семь.

— Развит не по годам.

— Я тоже так думаю, хотя матери всегда считают своих детей исключительными, правда?

— Независимо от правды, да. — Алек рассмеялся. — Я это заметил.

— Значит, он снова здоров.

— Но я хочу, чтобы ты продержала его дома еще три недели. Не позволяй ему играть в игры или делать что-то энергичное. Он не должен упасть и удариться головой.

— Я за этим прослежу.

— Но через три недели пусть возвращается к обычной жизни.

— Я так тебе благодарна. Ты же знаешь, я не могу тебе заплатить.

— Я отправлю свой счет сквайру и буду надеяться на лучшее.