Чтение онлайн

Господин Чаттерджи не отличался большой любовью к порядку, однако дети в его семье рождались строго по очереди – сперва мальчик, затем девочка, потом опять мальчик и так далее: Амит, Минакши (вышедшая замуж за Аруна Меру), Дипанкар, Каколи, Тапан. Никто из детей не работал, но у каждого было какое-нибудь пристрастие или увлечение. Амит писал стихи, Минакши играла в канасту, Дипанкар искал Смысл Бытия, Каколи болтала по телефону, а Тапан-младший, лет двенадцати или тринадцати, – учился в престижной школе-пансионе «Джил».

Поэт Амит изучал юриспруденцию в Оксфорде, получил диплом, однако, к большому разочарованию господина Чаттерджи, так и не завершил начатого – не стал членом «Линкольнс-инн», адвокатской палаты своего отца. Он ходил на их торжественные ужины и даже защитил пару работ, но вскоре потерял всякий интерес к праву. Вместо этого он стал лауреатом нескольких университетских литературных премий, напечатал пару рассказов в литературных журналах и сборник стихов, за который был удостоен какой-то премии в Англии (а значит, всенародного признания и обожания – в Калькутте), и теперь почивал на лаврах в отцовском доме, не делая ничего, что могло бы называться работой.

Сейчас Амит беседовал с двумя своими сестрами и Латой.

– Сколько ожидается гостей? – спросил Амит.

– Не знаю, – ответила Каколи. – Человек пятьдесят?

Амит насмешливо приподнял брови.

– Пятьдесят – это лишь половина твоих друзей, Куку. Скажи лучше, сто пятьдесят!

– Терпеть не могу эти огромные сборища, – восторженно заявила Минакши.

– Я тоже! – согласилась Каколи, любуясь своим отражением в высоком зеркале.

– Полагаю, все приглашенные – друзья матушки, Тапана и мои, – сказал Амит, назвав трех наименее общительных членов семьи.

– О-о-очень смешно-о-о, – сказала или, скорее, пропела Каколи, чье имя недвусмысленно указывало на певческий талант[267].

– Пора тебе прятаться в своей комнате, Амит, – сказала Минакши. – Заляг на диван с Джейн Остин, а мы тебя позовем, когда начнется ужин. Нет, лучше пришлем еду наверх – так тебе не придется отбиваться от поклонниц.

– Он у нас чудак, – сообщила Каколи Лате. – Джейн Остин – единственная женщина в его жизни.

– Зато половина калькуттского бхадралока[268] мечтает выдать за него дочерей, – добавила Минакши. – Они считают, что у него есть мозги.

Каколи принялась сочинять на ходу:

Амит Чаттерджи – нет слов —

как улов весьма неплох.

Минакши добавила:

Почему ж он не женат?

Сам не ловит, говорят…

Каколи, хихикнув, продолжала:

Он пиит! А тот – любой —

занят лишь самим собой.

– Как ты им это позволяешь? – удивленно спросила Лата Амита.

– Сочинять глупые стишата? – уточнил Амит.

– Дразнить тебя!

– Я на такие пустяки не обижаюсь. Мне все их насмешки – как гусиная вода.

Лата молча подивилась его словам, а Каколи сказала:

– Это он включил Бисваса.

– Бисваса? – не поняла Лата.

– Ну да. Бисвас-бабу – старый помощник нашего отца. Заходит к нам пару раз в неделю и дает всем советы, как надо жить. Например, Минакши он советовал не выходить за твоего брата, – сказала Каколи.

На самом деле роман Минакши с Аруном и их поспешная женитьба встретили куда более обширное и глубокое сопротивление в семье Чаттерджи. Родители Минакши не одобряли, что она выходит замуж за человека не их круга. Арун Мера не был ни брахмо[269], ни брамином, ни даже бенгальцем. Семья его терпела финансовые трудности. Надо отдать Чаттерджи должное: последнее обстоятельство не имело для них большого значения, хотя сами они никогда не знали недостатка в средствах. Беспокоило их лишь то, что любимая дочь не сможет окружить себя благами, к которым привыкла с рождения. Впрочем, заваливать молодоженов подарками они не стали. Пусть Арун и достопочтенный господин Чаттерджи пока не достигли полного взаимопонимания, последний догадался, что зятю это не понравится.

– А при чем тут гусиная вода? – спросила Лата, находя семью Минакши одновременно забавной и странной.

– Да просто Бисвас-бабу так говорит по-английски, с ошибками. Не очень хорошо с твоей стороны, Амит, шутить про членов семьи – чужие не понимают наших шуток.

– Лата нам не чужая, – сказал Амит. – По крайней мере, мне не хочется так думать. Вообще-то, мы все очень любим Бисваса, а он любит нас. Он был секретарем еще моего деда.

– Но секретарем Амита ему не быть, к глубочайшему его сожалению, – сказала Минакши. – Кстати, Бисвас-бабу расстроился даже сильнее папочки, что Амит не стал членом адвокатской палаты.

– Я все равно могу открыть свою практику, если хочу. В Калькутте для этого достаточно иметь диплом.

– Да, но в библиотеку палаты тебе путь заказан.

– И что? – сказал Амит. – Невелика беда. И вообще я с удовольствием выпускал бы какой-нибудь литературный журнальчик, сочинял стишки да писал романы до глубокой старости. Выпьешь что-нибудь? Хересу?

– Я с удовольствием, – сказала Каколи.

– Ты и сама себе нальешь, Куку. Я предлагаю Лате.

– Да ну тебя! – Каколи взглянула на светло-голубое хлопковое сари Латы с красивой вышивкой по краю. – Знаешь, тебе гораздо больше идет розовый.

Лата сказала:

– Пожалуй, херес я пить не рискну. Нельзя ли… А, ладно! Чуть-чуть хереса, пожалуйста.

Амит подошел к стойке и с улыбкой попросил бармена:

– Нальешь мне два бокала хереса?

– Сухой, полусладкий или сладкий, господин? – уточнил Тапан.

Тапан был самым юным членом семьи, которого все обожали, носили на руках и порой даже угощали глоточком хереса. Сегодня он помогал в баре.

– Один сладкий и один сухой, будь любезен, – ответил Амит. – Где Дипанкар?

– Кажется, у себя, дада, – ответил Тапан. – Позвать его?

– Нет-нет, сегодня ты тут за главного, – сказал Амит, гладя брата по плечу. – У тебя отлично получается. Пойду узнаю, чем он занят.

Дипанкар, средний брат, был мечтателем. Он изучал экономику, но большую часть времени посвящал чтению биографий поэта и патриота Шри Ауробиндо, чьими вялыми мистическими виршами был в настоящий момент увлечен (к глубокому отвращению Амита). Дипанкар от природы был нерешителен. Амит знал, что проще всего пойти и самому проводить его вниз. Когда Дипанкару предоставляли право выбора, каждое решение становилось поводом для духовного кризиса. Положить в чай одну ложку сахара или две, спуститься сейчас или через пятнадцать минут, наслаждаться привольной жизнью в Баллигандже или пойти по пути самоотречения Ауробиндо – необходимость принятия любых решений причиняла ему душевные муки. В его жизни было несколько сильных и волевых женщин, которые принимали все решения за него, в конце концов уставали от его душевных метаний («А она точно – та самая?») и уходили. Встречаясь с кем-нибудь, он подстраивал свое мировоззрение под взгляды избранницы, но потом вновь уходил в свободное плавание.

Дипанкар любил делать замечания в духе «Всё – Пустота» за завтраком, окружая мистической аурой даже яичницу-болтунью.

Амит вошел в комнату Дипанкара и обнаружил его на молитвенном коврике: он играл на фисгармонии и фальшиво напевал какую-то песню Рабиндраната Тагора.

– Скорее спускайся, – сказал ему Амит по-бенгальски. – Гости уже пошли.

– Иду, иду, – ответил Дипанкар. – Вот песню допою и… и сразу спущусь. Обещаю.

– Лучше я тебя тут подожду, – сказал Амит.

– Да брось, спускайся к гостям, дада. Не переживай за меня. Пожалуйста.