Чтение онлайн

– Мне не трудно.

Когда Дипанкар закончил петь, смущенный полным отсутствием у себя музыкального слуха – впрочем, все эти колебания голоса, звуки и призвуки равны пред Пустотой, рассудил он, – Амит повел его вниз по мраморной лестнице с тиковыми перилами.

7.8

– А где Пусик? – спросил Амит, пока они шли вниз.

– Даже не знаю, – рассеянно ответил Дипанкар.

– Как бы он не цапнул кого-нибудь.

– Ну да… – Эта мысль явно не слишком обеспокоила Дипанкара.

Пусик был не самой гостеприимной собакой. Он жил в семье Чаттерджи уже больше десяти лет и за эти годы успел покусать Бисваса-бабу, нескольких детей (приходивших в гости), адвокатов (приходивших на совещания к достопочтенному господину Чаттерджи, пока тот еще был адвокатом), одного чиновника среднего звена, одного врача и бесчисленное множество почтальонов и электриков.

Последней жертвой Пусика стал переписчик, явившийся собирать сведения о семье в рамках проходившей раз в десять лет переписи населения.

Одно-единственное создание на свете пользовалось уважением Пусика – дедушкин кот по кличке Пухля, живший по соседству. Пухля был такой злой, что его приходилось выгуливать на поводке.

– Зря мы его не привязали, – заметил Амит.

Дипанкар нахмурился. В мыслях он беседовал с Шри Ауробиндо.

– Кажется, я привязывал…

– Давай проверим, – предложил Амит. – А то мало ли.

Это было правильное решение. Пусик редко рычал или гавкал, а Дипанкар совершенно не помнил, куда его дел. Пес вполне мог остаться на улице и устроить засаду где-нибудь под верандой, дабы растерзать всякого, кто посмеет на нее ступить.

Пусика нашли в пустой спальне, где гостям было велено оставлять сумки и прочие принадлежности. Он уютно свернулся калачиком рядом с прикроватной тумбочкой и смотрел на хозяев сияющими черными глазками. Это был небольшой черный пес с белой грудкой и белыми кончиками лап. Когда Чаттерджи его покупали, продавец заверил их, что это лхасский апсо, но Пусик оказался дворнягой – помесью тибетского терьера и неизвестно кого еще.

Во избежание недоразумений кто-то привязал его поводком к столбику кровати. Дипанкар не помнил, как это сделал, – возможно, о собаке позаботился кто-то другой. Они с Амитом подошли к Пусику. Вообще-то, он любил членов семьи, но сегодня явно был не в духе.

Пес молча и пристально смотрел на них, а в нужный момент свирепо и решительно взмыл в воздух, дабы вцепиться зубами кому-нибудь в ногу. Поводок натянулся и помешал исполнению коварного плана: все Чаттерджи умели быстро отпрыгивать в сторону, когда инстинкт подсказывал им, что Пусик задумал недоброе. Однако гости вряд ли имели такое же чутье и реакцию.

– Пожалуй, надо перенести его в другую комнату, – сказал Амит.

Строго говоря, хозяином Пусика был Дипанкар, и отвечать за него должен был он, однако со временем пес стал принадлежать всей семье, а точнее, стал ее членом – шестой вершиной правильного шестиугольника.

– Мне кажется, ему тут хорошо, – заметил Дипанкар. – Он ведь тоже живое существо. Конечно, он нервничает, когда в доме столько чужих.

– Поверь мне на слово, – сказал Амит, – он тут кого-нибудь укусит.

– Хмм… Может, повесить на дверь табличку «Осторожно, злая собака»? – предложил Дипанкар.

– Нет. Выведи его отсюда и запри у себя.

– Не могу. Он терпеть не может сидеть наверху, когда все остальные внизу. Он же собака-компаньон, в конце концов.

Амит подумал, что таких истеричных компаньонов, как Пусик, свет еще не видел. Впрочем, дурной собачий характер вполне мог объясняться бесконечным потоком чужих людей, проходивших через дом. В последнее время имение Чаттерджи, к примеру, осадили новые друзья Каколи. Вот и сейчас она в компании очередной подружки вошла в спальню.

– Ах вот ты где, дада, а мы тебя потеряли! Ты знаком с Нирой? Нира, это мои братцы Амит и Дипанкар. Да-да, кидай на кровать, – сказала Каколи подруге. – Здесь с твоей сумкой ничего не случится. А уборная вон за той дверью. – (Пусик изготовился к прыжку.) – Осторожней с псом, он, вообще-то, безобидный, но иногда бывает не в духе. Мы все бываем не в духе, верно, Пусечка? Бедный Пусечка, сидит один-одинешенек в спальне!

Бедный Пусик!.. Кто б был рад —

тут не дом, а зоосад! —

пропела Каколи и испарилась.

– Ладно, давай перенесем его наверх, – сказал Амит. – Идем.

Дипанкар повиновался. Пусик зарычал. Его успокоили и отнесли в комнату Дипанкара. Тот сыграл ему несколько умиротворяющих аккордов на фисгармонии, после чего братья спустились в гостиную.

Многие гости уже прибыли, и вечеринка шла полным ходом. В великолепной гостиной с великолепным роялем и еще более великолепной люстрой толпились люди в лучших летних нарядах: дамы порхали и щебетали, оценивающе косясь друг на дружку, господа вели серьезные беседы о чем-то важном. Британцы и индийцы, бенгальцы и небенгальцы, старые, пожилые и молодые; сверкающие сари и ослепительные ожерелья, безупречно задрапированные вручную шантипурские дхоти с богатой золотой каймой, белоснежные шелковые курты с золотыми пуговицами, шифоновые сари пастельных оттенков, белые хлопковые сари с красной окантовкой, сари-дхакаи с ткаными узорами на белом фоне или (еще более элегантные) с белым узором на сером фоне, белые смокинги, черные брюки и черные галстуки-бабочки, черные лакированные туфли – дерби и оксфорды (в каждом блестящем мыске – отражение люстры), длинные платья из поплина с набивным цветочным узором или из белой хлопковой органди в мелкий горох, даже одно или два платья с открытыми плечами из самых легких летних шелков – блистали наряды, и люди в этих нарядах тоже блистали.

Арун, решив, что в пиджаке будет слишком жарко, ограничился широким темно-бордовым поясом-кушаком с сияющим тканым узором и галстуком в цвет. Он вел весьма серьезный разговор с Джоком Маккеем, жизнерадостным холостяком лет сорока – одним из директоров управляющего агентства[270] «Маккиббин и Росс».

Минакши надела эффектное оранжевое сари из французского шифона и ярко-голубое чоли, завязанное на шее и талии узкими лентами. Живот был выставлен всем на обозрение, а длинную душистую шею украшала бархотка с декоративными элементами, расписанными оранжевой и голубой эмалью; на тонких запястьях были такие же браслеты. И без того немалый рост подчеркивали туфли на каблуках, высокий пучок и длинные серьги почти до плеч. На лбу сияла большая, под стать ее огромным глазам, оранжевая тика[271], но самым эффектным и ослепительным украшением Минакши оставалась, конечно, умопомрачительная улыбка.

Источая аромат духов «Шокинг Скиапарелли», она подплыла к Амиту.

Однако тот не успел поприветствовать сестру: к нему обратилась незнакомая дама средних лет с глазами навыкате.

– Мне понравилась ваша последняя книга, но не могу сказать, что я ее поняла, – с укоризной заявила она и притихла в ожидании ответа.

– О… спасибо большое, – выдавил Амит.

– Это все, что вы можете сказать? – Дама явно была разочарована. – Я думала, поэты более красноречивы. Я давняя подруга вашей матери, хотя мы с ней не виделись много лет, – пояснила она неизвестно зачем. – Учились вместе в Шантиникетане[272].

– Понятно, – ответил Амит.

Не то чтобы ему понравилась эта женщина, однако просто уйти от нее он не мог: хотелось как-то оправдаться.

– Я теперь не вполне поэт. Пишу роман, – сказал он.

– Это не оправдание, – отрезала дама и тут же спросила: – О чем он? Или это коммерческая тайна прославленного Амита Чаттерджи?

– Нет, вовсе нет, – ответил Амит, не любивший рассказывать о своей работе. – Он про ростовщика и события сорок третьего года, голод в Бенгалии… Как вы знаете, моя мать родом оттуда.