Чтение онлайн

Изрыгнув шесть нецензурных ругательств подряд, он одумался. Последнее, что ему сейчас нужно, – это расстраивать жену.

– Милая, ты побудь дома, а я съезжу в участок и сообщу им о случившемся.

Минакши наотрез отказалась оставаться дома одна и поехала с Аруном. Ее начинало колотить. В машине она положила руку ему на плечо; так они и ехали всю дорогу.

– Все хорошо, дорогая, – сказал Арун. – Главное, что никто не пострадал. Не волнуйся. Постарайся об этом не думать. Вам с ребенком это вредно.

13.34

Минакши была так потрясена ограблением и утратой драгоценностей – почти всех, не считая изготовленных на заказ золотых сережек, но включая вторую золотую медаль покойного свекра, – что решила на неделю уехать к родителям. Арун ее поддержал, понимая, что будет скучать по жене и дочери, но им сейчас полезно побыть вдали от дома. Варун вернулся наутро, всю ночь прогуляв где-то с друзьями. Он побелел, узнав о случившемся. Когда Арун заявил, что, «если бы он сидел дома, а не пьянствовал с дружками, никакого ограбления не случилось бы», он покраснел как рак. В конце концов, Арун тоже развлекался на вечеринке. Однако он не стал провоцировать уже доведенного до ручки брата и тихо ушел к себе.

Арун написал госпоже Рупе Мере и рассказал об ограблении. Он заверил ее, что у Минакши все хорошо, но вынужден был упомянуть, что вторая отцовская медаль тоже утрачена. Он отдавал себе отчет, что мать будет вне себя от горя. Арун любил отца и сам горевал из-за медали, но поделать ничего не мог: оставалось лишь надеяться, что полиция поймает злоумышленника или злоумышленников. Они уже допрашивали подметальщика – а точнее, избивали его. Узнав об этом, Арун попытался их остановить.

– А как же нам выяснить, что произошло, – откуда воры знали, где вы храните ценные вещи? – спросил его участковый.

– Мне плевать. Я этого не потерплю, немедленно прекратите побои, – сказал Арун.

Самое ужасное заключалось в том, что он и сам подозревал подметальщика: грабители наверняка действовали по его наводке. Беззубая Карга или Ханиф не могли такое совершить, а приходящий садовник и водитель никогда не бывали в доме.

Арун написал матери и о встрече с Харешем. Всякий раз, когда он вспоминал о своем позоре в гостях у Кханделвалов, его прошибал пот. В письме он прямо сказал, что думает о потенциальном «зятьке»: он коротышка, выскочка, дурак и слишком много о себе мнит. Картину детства, прошедшего на зловонных улицах Нил-Дарвазы, слегка скрашивают кляксы образования, полученного в закопченной английской глубинке. Ни учеба в колледже Святого Стефана, ни Лондон никакого благотворного влияния на него не оказали. Одевается безвкусно и вычурно, в обществе держать себя не умеет, а английский у него на удивление безыскусный для человека, отучившегося в колледже и два года прожившего в Англии. Арун совершенно не представлял, как можно брать его с собой в свет (в «Калькуттский клуб» или на скачки в «Толлигандж», где собираются все сливки калькуттского общества, индийского и европейского). Кханна устроился бригадиром (бригадиром!) на чешскую обувную фабрику. Разве можно считать его достойным претендентом на руку девушки из семьи такого класса и достатка, как Мера? Об этом не может быть и речи. Минакши в целом придерживается такого же мнения, добавил Арун.

А вот о том, что у Минакши есть другие планы на Лату, он умолчал. Временно поселившись в родительском доме, она начала обрабатывать Амита. И Каколи охотно ей в этом помогала. Обеим очень понравилась Лата, и обе считали, что она станет идеальной парой для их братца: и его творчество будет ценить, и причуды стерпит. Она умна и образованна, а это важно: при том что Амит в жизни крайне молчалив (в отличие от сестер и даже Дипанкара), редкие беседы с ним не должны быть пустыми или легкомысленными. Только с братом и сестрами он может давать себе слабину.

Каколи – однажды заявившая, что ей ужаааасно жааалко женщину, которая выйдет за него замуж, – решила, что Лату ей не жалко. Та сможет и понять, и приструнить эксцентричного Амита.

Вероятно, Минакши не зря все это затеяла. Амиту очень нравилась Лата, однако он так и не осмелился бы сделать первый шаг, если бы не его энергичные и предприимчивые сестрицы.

Вместо того чтобы вновь прибегнуть к ку-ку-куплетам, доказавшим свою неэффективность, сестры решили действовать мягко и исподтишка. Минакши сообщила Амиту, что на горизонте замаячил Другой. Поначалу она думала, что это Акбар или как там его (они вместе с Латой играли в «Что угодно»), но потом выяснилось, что это какой-то самонадеянный сапожник, который совершенно не подходит Лате и вообще. Таким образом она намекнула, что Амит спасет ее от несчастливого брака, если вмешается. Каколи же просто заявила, что он нравится Лате, а она, ясное дело, нравится ему, так что нечего хорохориться и тянуть волынку, пора послать ей свою книгу и признание в любви.

Обе сестры понимали, что шансы на успех предприятия невелики, если они неправильно расценили чувства Амита к Лате. Если же она в самом деле ему нравится, то они готовы всячески содействовать и помогать. Минакши и Каколи мало что знали о его жизни и амурных делах в Оксфорде, но в Калькутте Амит демонстративно отвергал все попытки поклонниц и их матерей познакомиться с ним поближе: хранил верность Джейн Остин. Казалось, его удел – одиночество и раздумья о высоком. При этом Амит обладал недюжинной силой воли и никогда не делал того, что ему претило. Юриспруденцией, к примеру, он не собирался заниматься вовсе – вопреки бесконечным наставлениям Бисваса-бабy и недовольству отца.

Свою праздность он оправдывал примерно так: «Мне не надо думать о деньгах, я никогда не буду в них нуждаться. Зачем зарабатывать больше, чем необходимо для жизни? Если я стану адвокатом, то очень скоро надоем сам себе и осточертею окружающим, а ничего достойного так и не сделаю. Просто буду одним из тысячи адвокатов. Лучше написать один сонет на века, чем выиграть сто громких дел. Думаю, уж один сонет на века я написать сумею – при условии, что у меня будет на это время и определенная свобода действий. Чем меньше я засоряю жизнь бесполезной деятельностью, тем лучше пишу. Значит, я должен делать как можно меньше: работать над романом при любой возможности и иногда, если посетит вдохновение, сочинять стихи. Тем и ограничусь».

Однако отцовский ультиматум и побег Дипанкара грозили испортить ему все планы. Как он будет писать роман, если взвалит на себя тяжкий труд по ведению семейных дел?

Увы, его намерению делать как можно меньше с целью заработка сопутствовало нежелание вести какую-либо социальную жизнь. У него было несколько хороших университетских друзей, но все они остались за рубежом. Теперь он изредка писал им короткие письма, получая в ответ такие же (переписка эта очень напоминала бессвязные разговоры студенческой поры). Друзья заметно отличались от него темпераментом – в основном это они завязывали с ним дружбу, а не он с ними. Амит был замкнутым человеком и с трудом делал первый шаг, однако, если его делали другие, он охотно шел навстречу. В Калькутте, впрочем, он никому навстречу не шел: общества родных ему вполне хватало. На том торжественном приеме он развлекал Лату лишь из чувства долга перед своим семейством: она как-никак была членом клана Чаттерджи. Из-за этого квазиродства Амит сразу заговорил с ней легко и непринужденно (обычно он так болтал лишь с теми, кого знал хотя бы несколько месяцев). А потом Лата ему понравилась. То, что он пригласил ее на экскурсию по Калькутте, показалось обеим сестрам и Дипанкару верхом инициативности со стороны Амита. Быть может, он все-таки нашел свой Идеал?

Однако той прогулкой дело и ограничилось. После возвращения Латы домой они не переписывались и друг о друге не справлялись. Амит произвел на Лату впечатление доброго человека; он успокаивал ее, уводя в мир поэзии, истории и – что немаловажно – на свежий воздух, будь то кладбище или Колледж-стрит. Ему, в свою очередь, Лата очень понравилась, но признаться ей в этом он так и не решился. Будучи поэтом и имея представление о человеческих чувствах в целом, он был слишком неповоротлив и замкнут, чтобы устроить свою жизнь. В Оксфорде Амит тайно, бессловесно полюбил сестру одного из друзей – неугомонную, веселую и взрывную девицу; позже выяснилось, что она тоже была неравнодушна к Амиту, однако, не дождавшись от него знаков внимания, стала встречаться с другим. Чувства его были «бессловесными», потому что говорить о них Амит не решался, однако на бумаге неоднократно облекал их в слова. Львиную долю тех стихов – пожалуй, тяжеловатых и чересчур взвешенных – он вымарал, малую часть напечатал и ни одного не показал возлюбленной.

Минакши и Каколи не знали об этом романе (или, скорее, не-романе), хотя все Чаттерджи, безусловно, догадывались, что стихи Амита о несчастной любви из первого, принесшего ему успех сборника должны иметь под собой какую-то почву. Однако все попытки сестер подобраться слишком близко к его чувствительной, плодовитой, флегматичной сути он ловко и язвительно отражал.

В стихах второго сборника сквозила необъяснимая философская сокрушенность – весьма странная для человека младше тридцати (который к тому же снискал какую-никакую славу). «С чего бы тебе так сокрушаться, скажи на милость?» – вопрошал в письме один из его друзей-англичан, не понимавший, что Амит, сам не отдавая себе в том отчета, на самом деле очень одинок. Друзей и подруг в Калькутте у него не было. Пусть виной тому стала его собственная безынициативность и необщительность, это ничуть не меняло его общего насмешливо-усталого настроя, а иногда и подлинной, хоть и тщательно скрываемой от остальных, безысходности.