Чтение онлайн

После того как Лакшман уничтожил фигуру Мегхнада, Рама второй раз за вечер принялся разделываться с негодяем Раваной. Но, к удивлению публики, бумага, солома и бамбук, из которых он был сооружен, не хотели загораться. Этот факт вызвал некоторую тревогу, словно он не предвещал добра. И лишь добавление керосина помогло окончательно расправиться с Раваной. Устроители празднества с помощью дубинок превратили грозное десятиголовое чудище в пепел и обгоревшие куски тростника; в этом им с удовольствием помогали зрители на ближайших балконах, поливавшие останки водой из горшков и кастрюль.

Рама, Лакшман и Хануман отошли было в сторону, чтобы передохнуть, но чей-то голос из толпы насмешливо напомнил им, что они забыли выручить из плена Ситу. Они поспешили к ней через площадь, усыпанную черным пеплом и обгоревшими остатками пяти тысяч петард. Ситу, которая по-прежнему довольно равнодушно взирала на происходящее, без особых церемоний спустили с балкона и вручили ее супругу.

Наконец вся четверка была вместе, силы зла были побеждены, и публика стала с энтузиазмом подхватывать лозунги, выкрикиваемые пандитом, осуществлявшим научно-техническое руководство празднеством:

– Рагхупати Шри Рамчандраджи ки…

– Джай!

– Бол, Сита Махарани ки…

– Джай!

– Лакшманджи ки…

– Джай!

– Шри Баджрангбали ки…

– Джай![166]

– Не забудьте, добрые люди, – сказал в заключение пандит, – что завтра в указанное на афишах время состоится представление Бхарат-Милап. Дело будет происходить в столице Рамы Айодхье, которую у нас будет изображать небольшая площадь перед храмом в Мисри-Манди. Рама и Лакшман обнимут после долгой разлуки своих братьев Бхарата и Шатругхну и падут к ногам своих матерей. Не пропустите эту трогательную сцену, которая вызовет слезы у истинных поклонников Шри Рамы. Это кульминационный момент «Рамаяны» – в гораздо большей степени, чем тот даршан, который вы видели сегодня. И пожалуйста, передайте всем, кто, к своему несчастью, не присутствовал сегодня, чтобы они приходили завтра вечером в Мисри-Манди… Так, а где наш фотограф? Мела Рамджи, будьте добры выйти сюда.

Все были сфотографированы, ритуал арати[167] повторили несколько раз с лампочками и сластями на серебряном подносе, накормили всех положительных персонажей спектакля, включая обезьян и медведей. Буйства остались позади, все посерьезнели. Многие зрители не уходили и получили оставшиеся сласти в виде освященного подношения. Не были забыты и демоны.

15.9

Транспортировка тазии из Байтар-Хауса в городскую имамбару всегда представляла собой величественное зрелище. Тазия Байтар-Хауса славилась тем, что, во-первых, была изготовлена давно, а во-вторых, сама по себе была роскошным изделием из серебра и хрусталя. Каждый год на девятый день Мухаррама ее переправляли в городскую имамбару и выставляли там на обозрение до следующего утра. На десятый день устраивалась еще одна торжественная процессия, когда тазию Байтар-Хауса вместе с другими макетами гробницы имама Хусейна переносили в «Кербелу» – поле за чертой города, где тазии хоронили. Но если макеты из бумаги и стекла разбирали и закапывали в специально приготовленном рву, то серебряную тазию Байтар-Хауса, как и некоторые другие, столь же редкие, не закапывали, а оставляли на поле примерно на час, после чего, сняв с них временные украшения из блестящей бумаги для воздушных змеев и похоронив их, отправляли тазии по домам.

В этом году процессию Байтар-Хауса возглавлял Фироз в белом шервани[168], которого сопровождали двое барабанщиков, шестеро молодых людей (по три с каждой стороны), несшие тазию на опорных деревянных шестах, кое-кто из слуг, выкрикивавших имена мучеников и бивших себя в грудь (кулаками, а не цепями или плетьми), а также, для придания процессии официального статуса и поддержания порядка, двое полицейских. Путь из Пасанд-Багха предстоял неблизкий, поэтому вышли рано.

К вечеру они добрались до имамбары. На улице перед ней традиционно собирались процессии с тазиями из разных районов города, от гильдий, профессиональных объединений и домов знати. Здесь возвышался столб как минимум футов шестидесяти, на котором был водружен зеленый с черным флаг. Рядом находилась статуя боевого коня Хусейна, украшенная на время Мухаррама цветами и дорогими тканями. И здесь же, около гробницы местного святого, расположилась оживленная ярмарка, придававшая общей траурной атмосфере оттенок праздничного возбуждения. Люди продавали и покупали всевозможные безделушки и репродукции на религиозные темы; дети угощались разнообразными уличными вкусностями, в том числе сладостями, мороженым и сахарной ватой – как розового цвета, так и, по случаю Мухаррама, зеленого.

Большинство процессий с тазиями были совсем не такими красочными, как те, что устраивала семья наваба Байтарского. Зато барабанный бой гремел оглушительно, люди громко выражали свою скорбь и занимались самобичеванием всерьез. Они ценили не показной блеск, а искренность, ими двигала религиозная страсть. Те, кто сопровождал тазию, были босы и обнажены до пояса и бичевали свои спины цепями до кровавого месива. Задыхаясь и стеная, они снова и снова ритмично повторяли имена имама Хусейна и его брата Хасана в горестном, даже исступленном рыдании. Некоторые процессии, традиционно отличавшиеся особой неистовостью, сопровождало не меньше десятка полисменов.

Процессии тщательно готовились организаторами в сотрудничестве с полицией. Маршруты прокладывались таким образом, чтобы по возможности избежать районов, населенных индусами, и в особенности индуистских храмов; высота нижних ветвей деревьев заранее сопоставлялась с размерами тазии, чтобы не повредить ее; участникам процессии запрещалось поносить калифов; время рассчитывалось таким образом, чтобы к наступлению темноты все процессии достигли места назначения в центре города.

Ман встретился с Фирозом, как они договорились, незадолго до захода солнца у статуи боевого коня перед имамбарой.

– Так ты все-таки пришел, кафир, – приветствовал его Фироз, выглядевший в своем белом шервани очень импозантно.

– Да, но только для того, чтобы сделать то же, что делают все кафиры.

– И что же это такое?

– А ты почему не взял с собой свою навабскую трость? – спросил Ман, оглядывая Фироза с ног до головы.

– Я вряд ли смотрелся бы с нею в процессии – разве что стал бы избивать ею себя. Но ты не ответил на мой вопрос.

– Да? На какой?

– Что делают все кафиры?

– Это что, загадка такая?

– Да при чем тут загадка? Ты же сказал, что пришел, чтобы делать то, что делают все кафиры. Вот я и спрашиваю, что это такое.

– Я пришел, чтобы простереться ниц перед своим кумиром. Ты говорил, что она будет здесь.

– Вон она. – Фироз кивнул в сторону ближайшего перекрестка. – Я уверен.

Женщина в черной бурке стояла за прилавком ларька, угощая шербетом участников процессий и сновавших вокруг зрителей. Опустошив стакан, человек отдавал его обратно, и другая женщина в коричневой бурке споласкивала стакан в воде для его дальнейшего использования. Ларек пользовался большой популярностью – возможно, потому, что люди знали, кто эта женщина в черном.

– Утоление жажды под Кербелой, – прокомментировал Фироз.

– Пошли, – сказал Ман.

– Нет уж, иди сам. Если бы в коричневой бурке была Тасним… Но это Биббо.

– Фироз, пожалуйста, пойдем вместе. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я ведь действительно чужак здесь.

– Если бы ты знал, каким чужаком я чувствовал себя вчера у нее дома! Нет, я хочу осмотреть тазии. Почти все они уже прибыли. Каждый год попадается что-нибудь удивительное. В прошлом году одна из них была двухъярусной, в виде павлина с женской головой и половинкой купола над ним, показывавшей, что это все-таки макет гробницы. Это уже пахнет индуизмом.

– Ну хорошо, если я осмотрю тазии вместе с тобой, ты пойдешь со мной к ларьку?

– Ладно, пойду.

Осмотр тазий быстро надоел Ману, хотя среди них встречались действительно уникальные. Все вокруг горячо спорили о том, какая из тазий самая элегантная, самая искусная, самая дорогая.

– Вот эту я узнаю, – улыбнулся Ман. Он видел ее в имамбаре Байтар-Хауса.

– Думаю, мы будем использовать ее еще лет пятьдесят, – заметил Фироз. – Вряд ли нам будет по карману еще раз создать что-нибудь подобное.