Чтение онлайн

Ман кивнул.

Не дождавшись от Мана желаемой реакции, заключенный продолжил:

– А знаешь, что делают с веревкой после казни?

Ман помотал головой.

– Ее натирают пчелиным воском и гхи, чтобы она была гладкой.

– В какой пропорции? – поинтересовался другой заключенный.

– Поровну, – ответил знаток, – и добавляют немного карболовой кислоты, отпугивающей насекомых. Было бы жаль, если бы термиты или чешуйницы сожрали веревку. Как ты считаешь? – спросил он Мана.

Все посмотрели на Мана.

Ман, однако, даже не слушал остряка. Его не забавляли его плоские шутки и не расстраивал жестокий подтекст.

– А чтобы уберечь ее от крыс, – не унимался тот, – они берут пять веревок (а в тюрьме держат пять веревок – не спрашивай меня зачем), кладут их все вместе в глиняный горшок и подвешивают его к потолку в кладовке. Представь себе: пять манильских веревок диаметром в дюйм, скользят в этом горшке, как змеи, откормленные на гхи и крови, и ждут своей следующей жертвы…

Он расхохотался, очень довольный, и посмотрел на Мана.

17.30

Если Мана не особенно волновали отдаленные угрозы его шее, то Саида-бай не могла не беспокоиться о том, что творится с ее горлом. Несколько дней она почти ничего не говорила и только хрипела. Созданные ею миры рушились вокруг нее: и собственный мир тонкой и привлекательной игры, и охраняемый ею мир ее невинной дочери.

Слухи поставили на Тасним свое клеймо. Она сама не сознавала этого – не потому, что ей не хватало сообразительности, а из-за того, что она, как всегда, была отрезана от внешнего мира. Даже Биббо, чья страсть к интригам и сплетням уже принесла немало вреда, жалела Тасним и старалась не задеть ее своими словами. Но после того как Тасним увидела, что случилось с навабзадой, единственным мужчиной, который вызывал у нее какие-то чувства, девушке казалось, что самое надежное – уйти в себя, в романы и домашние заботы. Из того, что говорила о Фирозе Биббо, она поняла, что жизнь его все еще в опасности. Она никак не могла ему помочь, он был далекой угасающей звездой. Она знала, что он был ранен, пытаясь разоружить пьяного Мана, но не спрашивала, что побудило Мана так вести себя. О том, как живут другие мужчины, проявлявшие к ней интерес, она не слышала и не хотела слышать. Исхак, все больше подпадавший под влияние Маджида Хана, как исчез во время своего «бунта», так больше и не давал о себе знать. От Рашида пришло еще одно безумное послание, но Саида порвала его прежде, чем оно попало в руки Тасним.

Саида-бай стремилась защитить Тасним – и изводила ее этим – с еще большим остервенением, чем прежде. То проявляя нежность, то впадая в неистовство, она вновь терзалась, притворяясь сестрой своей дочери и страдая под бременем наследия своей властной матери, определившего как ее собственную жизнь, так и жизнь, на которую Саида со стыдом и мучениями обрекла свою дочь.

Петь Саида-бай не могла, и ей казалось, что никогда уже не сможет, даже если ее горло полностью заживет. Попугай же, не ведавший о ее травме, разражался потоком красноречия. Он освоил гротескное хрипение, имитирующее речь его хозяйки. Это было для Саиды хоть какое-то развлечение. Другим отвлекающим моментом был Билграми-сахиб, который не только лечил ее горло, но и помогал ей выдержать все испытания, прессу, полицию, преодолеть страх, боль и отчаяние.

Саида поняла, что любит Мана.

Получив от него записку из двух строк на урду с ошибками, она горько плакала, не заботясь о чувствах доктора Билграми, находившегося рядом. Она хорошо представляла себе, какую душевную травму Ман переживает в заключении, и страшилась думать, чем это может кончиться. Услышав о смерти его матери, она опять плакала. Она не принадлежала к числу женщин, которые расцветают при плохом обращении с ними и ценят тех, кто недооценивает их, и не могла понять, почему агрессивное поведение Мана вызвало те чувства, которые она испытывала сейчас. Возможно, конечно, что оно просто заставило ее понять то, что она чувствовала и раньше, но не сознавала. Его записка говорила только о том, как глубоко он сожалеет о случившемся и как любит ее.

Когда из Байтар-Хауса поступил очередной транш, Саида отправила пакет обратно, не распечатав, хотя нуждалась в деньгах. Билграми-сахиб, которому она рассказала об этом, заметил, что это благородный жест, но он его не одобряет. Теперь она целиком зависела только от него и принимала его помощь. Он уж в который раз попросил ее стать его женой, оставив пение и свою профессию. Она не знала, восстановится ли ее голос когда-нибудь, и тем не менее, как обычно, отказалась.

Как Билграми-сахиб и боялся, их попытка действовать через влиятельных людей привлекла внимание раджи Марха, который начал, не стесняясь, подкупать журналистов, побуждая их откопать как можно больше грязи об участниках происшествия и особенно воспрепятствовать каким-либо попыткам друзей и родных Мана избежать законного возмездия. Он попытался также спонсировать двух независимых кандидатов, соперничавших с Махешем Капуром в его избирательном округе, но эта авантюра оказалась менее успешной.

Как-то вечером раджа явился в сопровождении троих телохранителей и буквально вломился в дом Саиды. События последних недель безмерно радовали его. Махеш Капур, который ограбил его с помощью своего законопроекта и насмехался над его великим храмом, был унижен; Ман, его соперник в этом доме и брат человека, исключившего его сына из университета, был заперт под надежной охраной; наваб-сахиб, чью религию и культурный облик раджа презирал, был раздавлен стыдом, горем и страхом за жизнь сына; Саида-бай, посрамленная перед всем светом, будет теперь, без сомнения, подчиняться его прихотям.

– Пой! – скомандовал он. – Пой! Я слышал, твой голос приобрел новые обертоны после того, как тебе свернули шею.

Ему, да и Саиде-бай повезло, что привратник уже вызвал полицию. Ее появление заставило раджу ретироваться. Он так никогда и не узнал, что едва не стал второй жертвой, сраженной тщательно вымытым фруктовым ножом.

17.31

Фироз вот уже несколько дней находился между жизнью и смертью. Наваб-сахиб был так измотан, что старший сын отправил его домой.

Страх, что Фироз умрет, заставил в конце концов Махеша Капура, исключительно честного и чтившего закон человека, обратиться к комиссару полиции. Он знал, что делает и как это называется, и стыдился этого, но делал. Он только что потерял жену и потерять вдобавок и сына просто не мог. Если бы Фироз умер, то следователь и магистрат, предающий преступника суду, могли решить, что дело подлежит рассмотрению согласно статье 302 Индийского уголовно-исполнительного кодекса, и это было бы, по мнению Махеша Капура, так несправедливо и ужасно, что этого нельзя было допустить. Комиссар, со своей стороны, знал, что исход дела зависит от того, как на него посмотреть. Он сказал, что это нелегкая задача, так как пресса уже разобрала это дело по косточкам, но он постарается сделать, что сможет. Он несколько раз повторил, что всегда очень уважал Махеша Капура. Тот скрепя сердце ответил, презрев самоуважение, что испытывает к комиссару такие же чувства.

Он еще раз посетил Мана в тюрьме, и опять разговор между отцом и сыном не клеился. После этого Махеш Капур уехал на несколько дней в Салимпур. Он никому не сказал о своем разговоре с комиссаром, упрекая себя, с одной стороны, в том, что пошел на это, а с другой – что не сделал этого раньше.

Ман стал работать в тюремном саду, и это давало ему некоторое облегчение. Но визиты брата и сестры он по-прежнему переносил с трудом. Однажды он поручил Прану послать анонимно деньги Рашиду и дал ему адрес. В другой раз он попросил Вину принести ему несколько цветков харсингара из сада в Прем-Нивасе, но Вина ответила, что харсингар давно отцвел. Как правило, Ман не знал, что сказать им. Его не отпускало чувство, что его преступление явилось для матери шоком, от которого она умерла, и что все думают так же. Но со временем физический труд ослабил внутреннее напряжение.

К тому же Фирозу стало лучше. Успехи медицины за последние десять лет спасли ему жизнь, хотя и в самый последний момент. Если бы в Брахмпуре не было антибиотиков или врачи были бы неопытны в их применении, он не увидел бы больше ящерицу на стене. Несмотря на серьезное ранение и инфекцию, он выжил, хотел он того или нет.

По мере того как его друг выздоравливал, менялся и сам Ман. Он словно вышел из долины теней, ведущей к его собственной смерти. Подобно тому как угроза для жизни Мана заставила Саиду осознать, как она любит его, так опасность, в которой находился Фироз, позволила Ману лучше понять самого себя. Он заметно воспрянул духом, когда Пран сказал ему, что Фироз, без всякого сомнения, идет на поправку. К Ману вернулся аппетит. Он стал заказывать из Прем-Ниваса определенные блюда. Один из друзей привез ему из Калькутты шоколадные конфеты с ромом, и он пошутил, что это удобный способ пронести в тюрьму алкоголь. Он приглашал к себе не ближайших родственников, а тех, кто мог дать ему ощущение чего-то нового, – Лату (если она в принципе была не против посетить его) и одну из своих бывших подружек, ныне вышедшую замуж. Обе пришли; первая с Праном (вопреки возражениям госпожи Рупы Меры), вторая с мужем (вопреки его возражениям).