Чтение онлайн

Он теперь уже не надеялся, что занимает большое место в ее мыслях, – и не только потому, что ее отвлекали безрадостные события в семье. Кабир не знал, что ей сообщили о его пребывании в Калькутте и желании встретиться с ней, и, естественно, не знал о письме Малати. Он тоже много занимался, и у него были свои причины для грусти и способы ее преодолевать. Неизбежной причиной ее были еженедельные визиты к матери, и он старался заглушить печаль, поддерживая интерес к самым разным вещам – в частности, к крикету: он не только сам играл, но и следил за серией отборочных игр с Англией. Последняя из них должна была состояться в Мадрасе. Недавно он при активной поддержке господина Навроджи организовал приглашение поэта Амита Чаттерджи в Брахмпур с чтением его стихов и их обсуждением в местном литературном обществе. Визит должен был состояться в первую неделю февраля. Кабир надеялся, что и Лата примет в этом участие, но не очень на это рассчитывал. Он полагал, что она должна была слышать о поэте Чаттерджи.

В назначенный день, в десять минут шестого, в доме 20 по Гастингс-роуд царило возбуждение. Все мягкие стулья с цветочным узором были заняты. На столе, за которым Амит должен был читать стихи, после того как господин Навроджи представит его собравшимся, стояли стаканы с водой, покрытые кружевными салфеточками. В соседней комнате дожидалось угощение в виде сладких окаменелостей, приготовленных госпожой Навроджи. Предвечерний свет падал на полупрозрачную кожу господина Навроджи, поглядывавшего на солнечные часы и меланхолично размышлявшего о том, где мог задержаться поэт Чаттерджи. Кабир в белой спортивной форме сидел в заднем ряду. Он только что участвовал в товарищеской встрече между командой исторического факультета и крикетным клубом Восточно-Индийской железнодорожной компании и, добираясь до Литературного общества на велосипеде, изрядно вспотел. Восходящая звезда индийской поэзии госпожа Суприйя Джоши деликатно понюхала воздух и заметила зычным голосом поэту-патриоту Макхиджани:

– Я всегда чувствую, господин Макхиджани… Я всегда чувствую…

– Естественно! – пылко поддержал ее господин Макхиджани. – В этом вся соль. Куда же без чувств? Как иначе будет Муза разить?

– Я всегда чувствую, что к поэзии надо подходить чистым, – продолжила Суприйя Джоши, – чистым и душой, и телом. Надо совершать омовение в сверкающих источниках…

– Да, омовение… – отозвался господин Макхиджани. – Да.

– Гений может вспотеть на девяносто девять процентов, но потение на девяносто девять процентов – прерогатива гения, – выдала поэтесса. Афоризм ей понравился.

– Прошу меня простить, – повернулся Кабир к Суприйе Джоши. – Я только что играл в крикет.

– О! – произнесла она.

– Разрешите заметить, что я имел счастье присутствовать здесь несколько месяцев назад, когда вы читали свои удивительные стихи, – добавил Кабир, одарив ее лучезарной улыбкой.

Суприйя Джоши была обезоружена. Кабир не зря подумывал о карьере дипломата. Запах пота приобрел возбуждающие нотки. «А что? – подумала она. – Этот молодой человек очень хорош собой и к тому же весьма обходителен».

– Ага… – прошептала она, – вот и наше молодое дарование.

В комнату вошел Амит в сопровождении Латы и Прана. Господин Навроджи сразу стал с очень серьезным видом тихо говорить что-то Амиту.

Кабир заметил, что Лата оглядывается в поисках свободного места в заполненной народом комнате. Он был так рад ее неожиданному появлению, что даже не обратил внимания на то, что она пришла вместе с Амитом.

– Вот здесь есть место, – сказал он, поднявшись и указав на стул рядом с собой.

Лата вздрогнула и хотела что-то сказать Прану, но тот смотрел в другую сторону. Тогда она без слов послушалась Кабира и протиснулась между ним и Суприйей Джоши. «Обходительность тоже бывает чрезмерной», – раздраженно подумала поэтесса.

18.2

Господин Навроджи с облегчением улыбнулся казенной улыбкой почетному гостю и всей почтенной публике, включавшей университетского проктора господина Сорабджи и выдающегося профессора Мишру, снял салфеточки со стаканов, глотнул воды и объявил заседание открытым.

Он представил поэта как «не последнего из тех, кто сочетает энергичность Запада с чисто индийской чувствительностью», после чего развлек слушателей подробным анализом термина «чувствительность». Перечислив значения прилагательного «чувствительный», он назвал и синонимы его: восприимчивый, впечатлительный, нежный, чуткий, уязвимый, обидчивый, щепетильный, секретный, быстро реагирующий, а также подчеркнул их отличие от таких слов, как плотский, чувственный, сладострастный, эмоциональный. Госпожа Суприйя Джоши нетерпеливо заерзала.

– Он обожает произносить длинные речи, – заметила она господину Макхиджани.

Ее слова донеслись до господина Навроджи, и он, уже несколько покрасневший оттого, что пришлось вдаваться в оттенки значения последних из упомянутых прилагательных, покраснел еще больше из-за этой шпильки в его адрес.

– Но я не хочу лишать вас общения с талантом Амита Чаттерджи своими недостойными измышлениями, – произнес он удрученно, отказавшись от идеи прочесть подготовленную им краткую историю индийской поэзии на английском языке, которая должна была завершиться кульминационным триолетом, посвященным «нашей величайшей поэтессе Тору Датт»[225]. – Господин Чаттерджи прочтет подборку своих стихов, после чего ответит на вопросы, – завершил свое вступление Навроджи.

Амит прежде всего сказал, что очень рад побывать в Брахмпуре. Приглашение было сделано на матче по крикету, и он видит, что господин Дуррани, пригласивший его, не изменил своим увлечениям.

Лата была удивлена. Приехавший накануне Амит сказал ей, что приглашен Литературным обществом, и она решила, что визит устроил господин Навроджи. Она вопросительно посмотрела на Кабира, он в ответ пожал плечами. Исходивший от него запах пота напомнил ей о том дне, когда она наблюдала за его тренировкой на площадке. Сегодня он держался довольно холодно. «Интересно, – подумала Лата, – с той женщиной он так же сдержан?» Что ж, она тоже может поиграть в эту игру.

Амит заметил, что Лата и Кабир обменялись взглядами как хорошо знакомые люди. Он потерял на миг нить размышлений и на ходу сочинил нечто глубокомысленное насчет сходства между крикетом и поэзией. Затем он вернулся к приготовленному плану выступления и сказал, что для него большая честь – выступать в городе, где находится Барсат-Махал и где жил писавший на урду поэт Маст. Возможно, не все знают, что Маст сочинял не только знаменитые газели, но и сатирические стихи. Трудно сказать, что именно он написал бы о прошедших только что выборах, но, несомненно, нашел бы что сказать о той бесцеремонной напористости, с какой они проводились – особенно в Пурва-Прадеш. Чтение утреннего выпуска «Брахмпурской хроники» побудило и его самого сочинить небольшое стихотворение. Не претендуя на создание чего-нибудь столь же значительного, как «Ванде матарам»[226] и другие патриотические гимны, он предлагает слушателям это сочинение как гимн победы тех, кто уже избран в руководящие органы или будет скоро избран.

Достав листок из кармана, он начал:

– Бог-Булыжник, славься! Выборы – за дверь,

дабы брать по крупной мы могли теперь!

За борт – честных! Ныне – радуйся, братва:

Все презренье – бедным, богачам – права!

Больше жертв и денег каждый день и час.

Уповаем, Бог наш, сделай злее нас…

Стихотворение содержало еще три строфы, касавшиеся, помимо прочего, ряда местных коллизий, сведения о которых Амит вычитал в газете. Одна из его аллюзий заставила Прана и Лату подпрыгнуть от неожиданности. Амит мимоходом прошелся насчет некого землевладельца и некого борца с феодальным землевладением, которые сошлись было воедино, но в борьбе за голоса избирателей разбежались, как бильярдные шары.