Чтение онлайн

17.35

Несколько часов, проведенных Джавахарлалом Неру в их избирательном округе, оказали сильнейшее воздействие на ход предвыборной кампании, и в особенности на положение Махеша Капура. Они возродили в нем надежду и придали новые силы местным работникам Конгресса. Избиратели также стали относиться к Махешу Капуру несравненно дружелюбнее. Если уж сам Неру, в котором они действительно видели душу Конгресса и гордость нации, назвал его своим «старым товарищем и единомышленником», то кто они такие, чтобы сомневаться в его кандидатуре? Если бы голосование проводилось на следующий день, а не через две недели, Махеш Капур, возможно, победил бы с большим отрывом и полетел бы домой как на крыльях, а точнее, на подоле пыльного ачкана Неру.

Визит Неру отчасти снял также межконфессиональное напряжение в округе. Мусульмане всей страны видели в нем своего покровителя и защитника. Однажды во времена Раздела он выпрыгнул из полицейского джипа в Дели и бросился без всякого оружия разнимать две дерущиеся толпы, чтобы спасти жизни людей – не важно, мусульман или индусов. Даже то, как он был одет, говорило, что это человек из «высших» и культурных слоев общества, как бы он это «высшее» общество ни обличал. Неру побывал у гробницы великого исламского святого, суфия Мойнуддина Чишти в Аджмере, где ему преподнесли мантию; посетил он и Амарнат, где индуистские священнослужители исполнили в его честь пуджу. Президент Индии Раджендра Прасад мог бы съездить в Амарнат, но не в Аджмер, и живших в страхе представителей национальных меньшинств ободрял тот факт, что премьер-министр не видел принципиальной разницы между индуистскими и мусульманскими святыми местами.

Даже мауляну Азада, самого популярного мусульманского лидера после завоевания независимости, можно было сравнить разве что с луной, которая сияет отраженным светом солнца – Неру. Именно Неру была отдана любовь всей нации и власть над ней, хотя ему самому это было не по душе и он предпочитал не злоупотреблять этим.

Некоторые – и индусы, и мусульмане – говорили наполовину в шутку, что Неру был бы лучшим мусульманским лидером, чем Джинна. Джинна не любил своих единоверцев по-настоящему, и лишь сила его воли заставляла их поддерживать вслед за ним Пакистан. А в лице Неру они имели человека, искренне сочувствовавшего им, который в отличие от других и после Раздела страны продолжал относиться к ним с той же симпатией и уважением, что и к людям всех вероисповеданий или неверующим. Они чувствовали бы себя гораздо менее защищенными, если бы на месте Неру в Дели был кто-то другой.

Но до Дели, как говорится, далеко, да и до Брахмпура, и даже до окружного центра Рудхии – тоже. С течением дней вновь обрели силу привычные местные приоритеты, кастовые и религиозные предубеждения, всплывали застарелые спорные вопросы. Слухи о сыне Махеша Капура и о навабзаде, о Саиде-бай и навабе-сахибе обсуждались повсюду, где люди встречались друг с другом: в салимпурской парикмахерской, представлявшей собой просто кресло на тротуаре, на овощном рынке, во внутренних двориках за вечерним кальяном.

Многие индусы высших каст считали, что Ман изменил своей касте, связавшись с мусульманкой легкого поведения – и, хуже того, всерьез влюбившись в нее. А раз так, его отец не мог больше рассчитывать на их голоса. С другой стороны, бедные мусульмане – а мусульмане в своей массе были бедны – стали пересматривать свою позицию. Хотя они традиционно относились к навабу-сахибу лояльно, избрание Вариса в Законодательное собрание казалось им небезопасным. Что произойдет, если туда войдет не только он, но и другие ставленники крупных землевладельцев и Конгресс не составит безусловного большинства? Не будет ли Закон об отмене системы заминдари и его претворение в жизнь под вопросом – даже притом что он одобрен Верховным судом? Перспектива оставаться арендаторами под жестким контролем мунши и его подручных меньше привлекала их, нежели владение собственным наделом со всеми неизбежными трудностями этого.

Кедарнат добился значительных успехов среди джатавов Салимпура и окрестных деревень. В отличие от большинства индусов из высших и относительно высоких каст, он не брезговал разделить с ними трапезу; через своих брахмпурских родных и знакомых – таких, как Джагат Рам из Равидаспура, – они знали, что он один из немногих торговцев обувью в Мисри-Манди, относившихся к людям их касты благосклонно. Махеш Капур, в отличие от Л. Н. Агарвала с его агрессивными полицейскими акциями, не сделал ничего такого, что отвратило бы их от Конгресса. Вина также продолжала вместе с представительницами женского комитета Конгресса посещать дом за домом и деревню за деревней, завоевывая голоса для своего отца. Она с удовольствием участвовала в предвыборной работе и радовалась тому, что отец вновь поглощен ею. Это отвлекало его от тяжких дум. За делами в Прем-Нивасе в эти дни присматривала старая госпожа Тандон, и Бхаскар переселился туда вместе с ней. Вина скучала по нему, но с этим приходилось мириться.

Предвыборная гонка свелась, по сути, к состязанию между старым соратником Неру (или, иначе, отцом злодея Мана) и приспешником реакционера наваба-сахиба (он же надежный верный слуга Варис).

Стены домов в Байтаре и Салимпуре были увешаны плакатами с портретом Неру, к которому нередко пририсовывали большой зеленый велосипед, чьи колеса закрывали глаза премьер-министра. Варис негодовал на премьер-министра из-за шпилек в адрес его хозяина, которого Варис глубоко чтил, и он был полон решимости отомстить Неру за эту словесную атаку на отца семейства, а Ману – за физическую атаку на его славного сына. Он был не особенно щепетилен в выборе средств и прибегал как к законным мерам, так и к незаконным, если законные были невозможны. Он вытягивал деньги из прижимистого мунши, устраивал народные гулянья с раздачей сластей и распитием спиртного, на одних воздействовал принуждением, а на других лестью, сыпал обещаниями и говорил от имени наваба-сахиба и Господа Бога, веря, что действует в интересах как одного, так и другого, и не задумываясь о том, одобрили бы они это или нет. Ман, который ранее инстинктивно нравился Варису, оказавшись ложным и опасным другом, превратился в его злейшего врага. Правда, теперь, когда волшебная палочка Неру произвела свою разрушительную работу, Варис уже не был так уверен в победе над его отцом.

Накануне дня голосования, когда было уже поздно что-либо опровергать, появились тысячи листовок на урду, распечатанных на тонкой розовой бумаге с черной каймой. Автор текста не был указан; листовки сообщали, будто Фироз этой ночью умер, и призывали всех правоверных, неравнодушных к горю его отца, проголосовать таким образом, чтобы выразить свое возмущение тому, кто совершил это злодеяние. Убийца же, освобожденный на поруки, разгуливает по улицам Брахмпура, и ничто не мешает ему душить беспомощных мусульманских женщин и резать лучших сынов ислама. Подобная гнусность и попрание всех идеалов справедливости возможны только там, где царствует Конгресс. Считается, что любой выдвиженец Конгресса должен победить – не важно, будет это бродячий пес или фонарный столб. Но избирателям данного округа не к лицу голосовать за вонючих псов и бесстыжие столбы, им не следует забывать, что в случае, если Махеш Капур придет к власти, ничья жизнь и честь не будут в безопасности.

Эти листки быстро разлетелись по всей округе, словно подхваченные ветром, и к вечеру, когда работа по подготовке к выборам была закончена, они оказались почти в каждой деревне округа. Разоблачить эту ложь до начала голосования было уже невозможно.

17.36

– Так кто ваш муж? – допытывался у женщины в парандже Сандип Лахири, назначенный председателем комиссии одного из избирательных участков в Салимпуре.

– Как я могу назвать его имя? – шокированно прошептала женщина. – Оно написано на листочке бумаги, который я дала вам перед тем, как вы выходили из комнаты.

Сандип посмотрел на листок, затем заглянул в список избирателей.

– Фахруддин? Деревня Нурпур-Кхурд?

– Да-да.

– И у вас четверо детей, вы говорите?

– Да-да-да.

– Убирайтесь вон! – рявкнул Сандип; он установил перед этим, что у настоящей госпожи Фахруддин всего двое детей.

Строго говоря, он должен был бы передать женщину полиции, но ему казалось, что ее жульничество не заслуживает столь серьезной кары. За все время кампании он обратился к полиции лишь единожды, когда несколько дней назад некий пьяный житель Рудхии набросился с угрозами на одного из членов участковой избирательной комиссии и хотел порвать список избирателей.

Сандип с радостью покинул на время Брахмпур. Безвылазная работа за письменным столом в Министерстве горного дела была скучнее его прежних обязанностей в подокруге. Предвыборная кампания, хотя тоже по большей части сводилась к канцелярщине, все же позволяла несколько встряхнуться и вновь повидать места, которые успели ему полюбиться, несмотря на всю тамошнюю отсталость. На стене перед ним висели порванная карта Индии и таблица с алфавитом хинди. Избирательный участок был устроен в местной школе.