Вблизи неслышны были звуки,Часов на башенной стене.Казались каменными рукиУснули клавиши во тьме.Но дальше — продолжались счетыДругих безжалостных часовИ древний шум ночной работыТрудолюбивых столяров.И где-то, в темных дебрях садаЗвучали выстрелы и смех…Ночь длилась, как ей длиться надо,Чтоб материнствовать за всех.
«В то утро, по свидетельству жены…»
В то утро, по свидетельству жены,Кой-как успевшей убежать в пещерыИ там прожившей, кажется, полгодаС Дианою — наставницей своей,Ни облака, ни звери, ни растеньяНе предвещали гибели. РассветНад синей гладью, спящего заливаБыл, как всегда, спокойно безмятежен,И лишь одни любовные заботыЕще будили рощи и сады.Дремали звери в логовах пустыни,И даже сам, к виденьям приобщенный,Дремал ширококрылый Гамаюн…Увы, и Он не молвил посвященнымО том, что здесь готовилось, рождалось,Как лава здесь с водою повстречалась,Когда Вулкан Цереру пробудил.
«Хоть жизнь прожить — не поле перейти…»
В. Шеметилло
Хоть жизнь прожить — не поле перейти,Я дни свои уже, как будто, прожил.Хотел любовь и истину найтиИ все изведал трудные пути,Все лучшее предал и уничтожил.А между тем, над старым чердакомРассвет, как в детстве, радостен и светел.Мне в Галлии он русским языкомИ воробьиным щебетом ответил.Вошел ко мне, поставил самовар,Принес три чашки (третья для Елены).Но где она? Забывчив я и стар!Она далече, в памяти нетленной!
«Осенний день. Кленовый предо мною…»
Осенний день. Кленовый предо мноюЖелтеет лист. Он сумрачной чащобойВзлелеян был. Как просто и как мудроТеперь он в книге дремлет, ожидая,Чтоб я зимой, рассеянным движеньем,Его нашел… и вдруг, припомнил день,Тот летний день, когда его с тобойМы схоронили в томике, где ТютчевПисал об осени перноначальной.Но ты, мой друг — ты помнишь ли об этом,Когда в тиши, старушкой одинокой,В ночи, как море тайной и глубокой,Задумавшись, ты смотришь из окна?
«Я помню, хороша была ты молодою…»
Я помню, хороша была ты молодою.Но знай, что и теперь, пусть старость подошла,Пусть вижу я тебя усталой и седою,Я говорю — моей осталась ты весною,Надеждою моей, что столько лет со мноюИ в радости и в горе прожила.
«Люблю я здесь и горные громады…»
Люблю я здесь и горные громады,И волн певучих мерные ряды,И шум весны, и шепот листопада,И зной, и снег, и рощи, и сады.Я их люблю за странность сочетаньяИх красоты с их бренностью земной,За то, что жизнь — лишь легкое сиянье,Лишь музыка любви и расставаньяВ преддверьи близкой темени ночной.
«В деревню я приехал наугад…»
В деревню я приехал наугад,Жилище снял, откуда, за полями,Виднелся лес и слева, еле-еле.Синел залив чуть видной полосой.Вдали от всех, без нежности твоейЯ городскую заменил тревогуУсладой одиночества ночного.Раздумьями, что старость беспощадноНам дарует, и странною надеждой,Что горечь всю, всю боль пути земногоКогда-нибудь с тобой мы позабудем,И не умрем… что нету смерти жалаИ что с тобой мы будем, как бывало,Любить друг друга, ласточка моя.
«Он в гости шел, а рядом с ним — Она…»
Он в гости шел, а рядом с ним — ОнаВ мантилии и маске смехотворнойИ в той же — маске белая лунаЗа ними шла над улицею черной.И вот герой, не зная почему,Играя тростью, тростью удивленный,Стал у крыльца, и Некто, в тот сонныйИ страшный час, не спавший никогда,Сказал ему — я ждал тебя сюда!
«Мне хорошо. Ты тихо предо мною…»
Дорис А.
Мне хорошо. Ты тихо предо мноюСидишь и раздумье позднею порою,И может быть, додумываешь то.Что давеча о дружбе нашей вернойТебе я молвил.В отблеске вечернемКак хороша ты и старости, мой друг!В твоих чертах усталых и за нимиМне и в тоске и в радости родными,Есть тихий свет. Он солнечного дняЕще теплей и ярче для меня.
«Когда вдали открылся океан…»
Туда душа моя стремится,За мыс туманный Меганом.
О. Мандельштам
Когда вдали открылся океанМы замолчали. Утренний туманСинел над взморьем, взору открываяТакую ширь, что мы, не понимаяПечальна ли, иль радостна онаОстановились, вспомнили былоеВздохнули так, как если б мы с тобоюУвидели впервые, как рассветРождает волны, землю, брег песчаныйИ пароход, за мыс, ещё туманныйОтчаливший в задумчивую даль
«Я слушал Баха. Эту партитуру…»
Я слушал Баха. Эту партитуруОн сочинил, проснувшись с петухами,Когда один лишь булочник соседнийС молитвою к работе приступил.Он стал писать сперва неторопливоПотом — тревожней, еле поспеваяЗа хорами незримыми, и радость,Такая радость, страшная для смертныхВдруг осенила старческое сердце,Что отзвук этой радости нездешнейДля нас утешен в горькие часы.
«Проснулся он в тот час, еще неверный…»
Проснулся он в тот час, еще неверный,Когда петух настраивал спой голос,И в городе, в удушливых перинах,Мещанский сон был сладок и тяжел.Он вслушался в рассветное молчаньеПод бледною предутренней звездою.И вдруг молчанье с ним заговорило,Запело, множась, радуясь, волнуясь,И не о том, что низменно и пусто,О том, что в смертном смерти неподвластно,О том писал он, старости не зная.В тот бледный час в немецком городке.