Чтение онлайн

— Усилиям? — злоба кипит, разрывает изнутри, смотря бешеными драконьими глазами. — Это каким же? Тем, когда вы кинули меня подыхать, заблокировав силу? Или, когда позволяли братцу надо мной измываться?

Чужое — и в то же время безумно родное когда-то лицо совсем близко. И ещё страшнее от того, как же они похожи. Его отпустили так же быстро, как и схватили, буквально отшвырнув. Силен. До сих пор.

— Если ты глуп, — презрительный взгляд, — я бессилен что-либо объяснить, сын. Я спас тебе жизнь.

Он сумасшедший?

— Ты поймешь это когда-нибудь. А пока… — неуловимая угроза в голосе, — я жду ответа. Или мне скинуть твой морок?

Что здесь происходит? По коже пробежал лед. Спина взмокла.

— Я… — как он ненавидел свою слабость в этот момент! Почему он никогда так и не сможет не повиноваться этому приказному тону? — да. Такой же… как… они, — выдавил сквозь зубы.

— Тебя признали?

Чужая сила давит.

— Дааа-сссссс.

Это почти больно.

Все пропадает вдруг, внезапно.

— Ну вот, — спокойный, прохладный голос Азгара спускает на землю похлеще пинка, — а ты боялся. Это очень хорошо сын. Я надеялся на такой исход.

Он… что?

— Только ты сможешь спасти эту несчастную страну и искупить моё безумство. Знаю, ты, да и не только ты, мечтаешь видеть меня мертвым. Твоя мечта скоро сбудется, — он говорит спокойно, как о какой-то обыденной вещи, — передай ему одно — беда гораздо ближе, чем он думает. Все вокруг — пешки, и они играют под одну дудочку. Это тень… — лицо мужчины исказилось от внезапной боли, задрожала рука, губы бессмысленно зашевелились, не издавая ни звука.

Рука вдруг до боли впилась в запястья Сая.

— Он — только тень. Но он везде… всюду, одержимый ненавистью… а я… ошибался…

Он замолчал, словно пережидая сильнейший приступ боли.

Янтарные глаза снова смотрели ясно и остро, обжигая своей силой.

— Не я здесь его враг. Скажи ему, — почти требовательно. Почти умоляюще.

А потом Азгар резко отворачивается — словно стремясь скрыть слабость — и снова в стене появляется контур двери.

— Иди, — слабо, но все уверенней, — иди и будь осторожен! Ему нужна кровь Высших! Их мучения. И их смерть.

Никогда ещё он так быстро не уходил — и старался не думать, что это больше напоминает бегство. Мысли мешались, перескакивая с одной на другую. Сквозь ненависть — привычную, въевшуюся в кровь, проступала растерянность.

Ненавидеть этого человека было привычно так же, как дышать. Но попытаться его понять… пересмотреть свое отношение к происходящему… это было гораздо сложнее. Но только настоящий правитель поставит истину выше своих чувств.

Мать… он почти не помнил её и не испытывал к ней особой любви, хоть и жалел. Почему? Она бы с радостью удавила ублюдка, ненавистный плод нескольких ночей, напоминание об её ошибке. Благодаря ирру этого сделать не получилось и он живет. Живет благодаря тому, кого ненавидел всю свою жизнь… а теперь тот говорит, что пытался его спасти. От кого?

Он задыхался в этом дворце, он сжимал кулаки, видя презрительные взгляды слуг и придворных. Мог ли он ещё хоть что-то изменить? Спасти их от их же ошибок? Вопрос теперь в другом — действительно ли он хотел их спасать? Да, править мертвецами не так уж интересно… так что, видимо, придется. Но кое-кто все равно поплатится…

Глаза замершего мужчины ярко блеснули — и скривившийся слуга шарахнулся в сторону, уронив поднос. Загрохотали, раскалываясь на осколки, бокалы из тонко-звонкого хрусталя.

— На Иландера Скоури совершено покушение. Сейчас следователь в тяжелом состоянии, его забрали сородичи, отказавшись доверить человеческим магам. Похоже, они что-то подозревают.

Тихо произнесший эти слова неприметный худенький парнишка уже исчез, а Сайнар с трудом разогнул сведенные судорогой пальцы, на которых поблескивали хищные когти.

Кто-то перестал прятаться и начал убирать мешающие ему фигуры в открытую. Тем забавнее будет сыграть с ним на собственном поле.

Нить чужой души трепетала тонко-тонко, норовя вот-вот оборваться. Стало почти страшно от того, что именно в её власти сейчас было забрать чужую душу… или наоборот — дать ей сил жить дальше. Такая власть не для человека — и теперь Йаррэ ещё отчетливее понимала, почему альконов так боятся и ненавидят люди. Да и не только люди… Кто не боится Смерти? Вот только они ошибочно считают, что альконы убивают по своей прихоти, как и оставляют в живых. Но все в руках Матери.

Только Она решает, кому жить, а кому умереть, кого можно удержать на свете, а чья душа улетит в её чертоги. Они — лишь послушный инструмент, выполняющий свою миссию. Им должно заботится, чтобы равновесие соблюдалось. И сейчас она совершенно точно знала, что время Иландера Скоури не пришло. Вернее, амальга был уже у самой Грани, но его душа была сильна, и он мог бы прожить ещё долго… Насильственная смерть — не то, чего бы хотела для него Госпожа, и у них появился шанс вмешаться.

— Осторожнее, — негромкий голос за спиной.

Мастер Кинъярэ направляет, помогая удерживать рвущуюся упорно нить.

— Упрямый какой! И шустрый! — в голосе алькона — ленивая усмешка, и только сосредоточенное побелевшее лицо говорит о тех усилиях, которые он сейчас предпринимает.

Ценный союзник заставил их сорваться прямо посреди очередного урока, едва избежав столкновения с вездесущим Арроном и его шайкой.

Она изо всех сил вцепилась в белесую нить, исходящую из сердца еле дышащего на постели мужчины, осторожно сплетая её воедино с его сущностью и аурой. Сейчас от-ха не нужна, напротив, она только повредит. Нить резала пальцы, в висках стучало, собственное дыхание казалось тяжелым, рваным. Ноги подкашивались, а глаза начал заливать пот. Да что же с ним не так? Внешне — все повреждения залечены, ни единой ранки, даже резерв полон!

Йаррэ зло куснула губу, отгоняя дурноту, а потом… да, поспешила. Слишком они вымотались, слишком долго уже пытались справиться с происходящим, слишком сильно мучила, обжигая, собственная сила, не давая ни минуты покоя. Будь этот день не таким насыщенным, она никогда бы не сделала такой чудовищной ошибки. Не открылась сама, сплетая собственные потоки силы с умирающим.

— Идиотка, куда!..

Щеку обожгла пощечина, её попытались оттащить, но было уже поздно. Что-то темное, чернильно-черное, пахнущее гнилостно-тошнотворно, метнулось, отделившись от ауры умирающего — и впилось в её.