Чтение онлайн

Федор Федорович с усатым радикал-интеллектуалом шли молча. Федор Федорович безмолвствовал по причине своей стеснительности, усатый же потому, что со свежим человеком беседовать о развитии демократии опасался: на вид-то попутчик вполне интеллигентный человек, но внешняя интеллигентность не гарантия прогрессивности мыслей.

– - И это надо же!
– - собравшись с духом, наконец все же выразился Федор Федорович, имея в виду ночное происшествие.

– - Надо, конечно, надо!
– - тут же подхватил измученный молчанием усатый.
– - Демократию нужно поднимать и развивать!
– - И давай частить про то, что в Отечестве не существует цивилизации, дескать, нажитое за тысячу лет -- гибрид дикой татаромонгольщины с гнилой славянщиной, помноженных на советскую власть. Пора, мол, пока нас всех могила не исправила, внедрять опыт высокоразвитых стран.

В конце концов вошел в такой раж, что собственные усы от слюны обвисли, а между тем в ушах у Федора Федоровича прозвучал дребезжащий голосок умершей лет пять назад последней древлянской бабки-ведуньи, пользовавшей его от радикулита: "Юроды разные бывали. Одни-то, конечно, от Господа, ну а случалось, которые сами от себя. Божьих повывели, а энти по сю пору землю копытят и все при чинах. Вот и пойми: сами от себя они или от какой силы?.." Хотел Федор Федорович прикинуть, укладывается ли в бабкину классификацию усатый радикал-интеллектуал, но процессия приблизилась к дому купца Калашникова, сбилась в кучу, и все, задрав головы, воззрились на облепившие стены леса, пытаясь разглядеть на них хотя бы одного строителя-реставратора.

– - Никого?
– - спросил Обалдуев.

– - Никого, -- смутился Чудоюдов.

Еще позавчера бы, увидев обезлюдевший строительный объект, Обалдуев поднял тарарам, но после ночного визита у него просто не осталось сил для председательской деятельности, и он, отвернувшись от памятника архитектуры, спросил у военкома тоном, каким пугливый пациент допытывается о своей участи:

– - Так вы считаете, что саблей разрубить стол нельзя?

– - Я плохо разбираюсь в холодном оружии, -- повторил давеча сказанное военком.
– - Но судите сами: даже сабля времен войны 1812 года весила чуть больше килограмма. Ваш же стол я видел: столешница древесностружечная, не столешница -- броневая плита. Колуном с одного удара не прошибешь, не то что саблей. Чепуха! Тут что-то другое. Может, какое-либо редкое физическое явление. Может быть, вы заснули в кресле, а в окно -- шаровая молния, вам же сабля приснилась. Паленым в комнате не пахло?

– - Вроде припахивало, -- промямлил Обалдуев, и надежда засветилась в его глазах.

– - Вот видите! Думаю, что ваши волнения напрасны.
– - И военком, имевший как-никак человеческое сердце и радиотехнический диплом, ласково под локоть подхватил Обалдуева, повел, успокоительно гудя тому в ухо о физических законах, о свойствах электромагнитных волн и о случавшихся на службе в войсках лично с ним нештатных ситуациях, когда, бывало, черт знает что получится, а при разборе оказывается физический процесс, редко происходящий в обычной практике.

7

Через пять минут компания прибыла в обалдуевскую квартиру. Раскланявшись с председательской супругой, дружно ввалилась в кабинет и окружила письменный стол.

– - Дела-а, -- гулко протянул военком после всестороннего осмотра.

Столешницу действительно разрубили чем-то тяжелым и страшно острым. Орудие обрушилось на стол с такой скоростью и силой, что доска не успела переломиться, края срезов были удивительно ровны, и лишь под столом на паласе лежало несколько древесных крошек. Следов электрического воздействия не было -- полировка сияла.

– - Обсудить надо бы, -- изрек главный милиционер.

– - Надо бы, -- кивнул военком, -- но подождем эксперта.

– - Может быть, пока вы что-нибудь по письму скажете?
– - вспомнил о Федоре Федоровиче Рыбакитин, и все воззрились на историка с надеждой, что тот сейчас же распутает этот клубок реальности и чертовщины.

Стесненный таким почти подобострастным вниманием, Федор Федорович уставился в пол и, словно нерадивый студент по шпаргалке, забубнил дрожащим голосом:

– - Стольник князь Иван Чертенок, меньшой Сытин, лейб-гвардии капитан Зернов и действительный статский советник Чапельников -- реальные исторические личности. Князь воеводствовал в Древлянске в начале XVIII века, капитан -- городничий в XIX веке, а действительный статский советник в начале ХХ века был городским головой. Но эти сведения о них можно найти во многих монографиях о госучреждениях России. Меня смущает другое.
– - Федор Федорович мгновение передохнул и запономарил дальше: -- Первое: товарищ Обалдуев сказал, что князя будто бы сослал в Древлянск Петр Первый за непочтение к своей личности, будто бы князь плюнул царю в лицо. Да, был такой случай. Но он подтверждается одним-единственным письмом царя к Александру Даниловичу Меншикову, в котором царь пишет...
– - Федор Федорович чуть нахмурил лоб, напрягая память, и процитировал: -- "А стольник меньшой Сытин изблевал меня из уст своих и кричал предерзко: мы-де, Рюриковичи, желаем царям Романовым честно, грозно и величаво служить, а угодничать не желаем. Я его за небывалую смелость, майн либер, в Древлянск воеводой послал". Это письмо известно немногим ученым в стране, в нашем же городе о нем я один знаю. А теперь второе: язык ультиматума действительно современный, и писано шариковой авторучкой, но вот бумага... То есть я хочу сказать -- это не бумага...

– - Как не бумага?
– - выдохнул Обалдуев.

– - А что?
– - насторожился главный милиционер.

– - В наше время разве бывает что-нибудь, кроме бумаги?
– - начиная догадываться, все же усомнился Чудоюдов.

– - Вот именно не бывает, -- подхватил Федор Федорович, -- но, как сегодня уже говорилось, факт налицо. Это не бумага, это -- пергамент.

– - Перга-амент?
– - в один голос недоверчиво протянули Обалдуев и усатый радикал-интеллектуал.

– - Быть не может!
– - пристукнул кулаком по разрубленному столу Рыбакитин.

– - Пергамент, -- уверенно кивнул ему Федор Федорович.
– - Смотрите сами...
– - И развернул свиток, но ничего растолковать не успел -- раздался звонок в прихожей, и пред очи собравшихся предстал дед Акимушкин.

Дед был взят, видно, прямо с уличной скамейки, как есть -- в валенках, в синей, на Ивана Великого, телогрейке, в кроличьей зимней шапке. Недельная щетина серебрилась на впалых щеках. По морщинистому лицу не заметно было, осознает он ситуацию или нет, но глаза, когда-то синие, а теперь чуть голубые, смотрели осмысленно.

– - Вот он я!
– - доложил дед, пырнув паркет костылем.

– - Очень приятно, -- заверил деда Рыбакитин.

– - Иван Петрович?
– - освежил в памяти имя и отчество военком.

– - Точно так!
– - вытянулся дед перед полковником.

– - Вы, говорят, в коннице служили?

– - Точно так. Можно сказать, от младых ногтей и до седых бровей, с первой германской по конец второй в седле качался. В японскую не довелось: в возраст не взошел. И контужен, и рублен, и пулей бит. Газами -- не случалось, к тому времени полк, почитай, весь лег, так нас, значит, на переформировку...

– - Хорошо, хорошо, -- перебил деда Рыбакитин, которому наплевать было на кавалергардский полк.
– - Это все замечательно. Значит, вы нам поможете.

– - Товарищ Протасов, объясните товарищу ситуацию, -- велел военком.

Дед, слушая Федора Федоровича, хмурил седые бровки.

– - Глянуть можно, -- кивнул, дослушав, и зашаркал валенками к столу.

Долго глядел на половинки столешницы, оглаживая срезы, прицокивая языком. Отступив на шаг, повел рукой, словно замахиваясь, и, отвернувшись от стола, приговорил:

– - Нет. Ни шашкой, ни палашом нельзя.

– - Я же говорил, -- значительно вытаращился Чудоюдов, хотя ничего такого не говорил, хотел сказать еще что-то, но дед, не слушая его, продолжил:

– - Тут видно другое оружие. Сабля! Древняя, польская, широкая, тяжелая.
– - И пояснил: -- У ротмистра нашего, Потоцкого, такая была. Три кирасы одну в другую клали -- и наскрозь, без потяга, потому как шибко кривая.

И снова в прихожей раздался звонок. На этот раз в комнату вплыл Ханзель. Просеменив к креслу, сел, раскрыл кейс, достал перстень.