Чтение онлайн

Когда Птолемеевское господство заменилось римским, положение египетского жречества и народа сделалось значительно хуже, что было особенно чувствительно потому, что последние Птолемеи успели в сильной степени подвергнуться воздействию великой страны и её культуры. Правда, и римские императоры в Египте, впервые сделавшиеся царями, по внешности выступают на стенах храмов как фараоны и главы религии, но их политика была ещё более последовательно направлена к лишению жречества всякого политического и экономического значения; оно должно было стать одним из звеньев в цепи фискального высасывания страны. Так как лишь весьма ограниченное количество жрецов было освобождено от поголовной подати, то для большей части их было невозможно получение римского гражданства; последнее для египтян было затруднено и тем, что необходимой ступенью к нему было поставлено гражданство Александрийское. Даже эдикт Каракаллы мало облегчил это положение. От римской эпохи неизвестно из туземцев ни одной крупной личности, но бывали случаи, когда лица, носившие египетские имена, официально просили о замене их греческими. Однако и Риму пришлось многому поучиться у Египта; не без влияния его государственности принципат постепенно переходит в автократию, республиканские формы заменяются бюрократическими, упорядочивается финансовая система древнего Рима. Но особенно сильно было влияние на весь мир египетской религии. Она победоносно шествовала по всему пространству империи; благочестивые писатели, вроде Плутарха, посвящали египетскому богословию специальные трактаты. Идея бессмертия, очищения и загробного бытия, выраженная в египетской религии с особенной наглядностью, делала её привлекательной в эту эпоху исканий и чаяний измученного человечества. Исида сделалась теперь универсальной богиней; недавно найден греческий гимн в честь её, в котором она ублажается как богиня всего мира, отождествлённая почти со всеми женскими божествами греческого Олимпа и Рима, где процессии её можно было видеть даже после того, как в самом Египте древним культам пришёл конец и александрийский Сераней был разрушен. Вместе с богами в Европу переселялись и их символы и вообще произведения египетского искусства, вызывая и туземные подражания. Домициан строит на Марсовом поле храм Исиды и переносит из Египта обелиски, сфинксы и т. п., воздвигает он и собственные обелиски в Беневенте и помещает на них от своего имени иероглифические надписи. Известен интерес к Египту имп. Адриана, вилла которого в Тибуре заключала в себе настоящий музей египетских древностей, наполнивший вместе с предметами, найденными в почве Рима, целую залу в Ватикане и давший, между прочим, известный нам памятник Уджа-Гор-ресента, современника первого персидского погрома.

В самом Египте в эллинистическо-римскую эпоху «обе культуры текли самостоятельными руслами, но между ними образовался поток смешанного типа. Греческое искусство самостоятельно развивало элементы, перенесённые с родины, присоединив к ним придатки и вызвав к жизни стиль барокко, особенности которого не обусловлены ни Элладой, ни Римом. С другой стороны, туземное искусство продолжает творить по древним образцам, не имея уже сил обновиться — это стареющее искусство, постепенно теряющее понимание предания. Наряду с этим, новые находки доказали существование туземного искусства, возрождающегося через приятие греческих элементов, вернее сказать, александрийско-египетского искусства, которое в равной мере знает и ценит и греческие, и египетские формы, употребляет их, когда следует, и умеет искусно применять их к новым комбинациям. Это — смешанная культура, выработавшаяся из состояния помеси до известной самостоятельности; она не только сопоставляет, но действительно учится творить и оказывается способной к развитию» (Шрейбер). Египетские формы и идеи господствуют в храмах, созидавшихся в эту эпоху, в Филах, Эдфу (строился 237–57 гг.), Эсне (со 165 г. до Деция), Дендера, Эль-Кала (при Клавдии). Греческого влияния здесь весьма мало. Надписи уверяют, что планы утверждены ещё Тотом и Имхотепом, что все храмовые принадлежности изготовлены по точным предписаниям древних книг и помещены в сокровенное место, в которое никогда не проникали никакие иноземцы от «обитателей песков» до современных владык «Хауинебу» включительно. Храмы по большей части прекрасно сохранились; они построены по раз определённому, ненарушавшемуся плану, поколения не изменяли здесь, как в Луксоре и Карнаке стройности и целости постройки. Особенностью их является обособленность от окружающего, как бы осквернённого чужеземными варварами мира и непосвящённого взора — они окружены высокой каменной стеной; первый двор, доступный для народа, отделялся от дальнейших залов преградой с барельефами, напоминающей наш иконостас. В толщах стен проделываются потайные коридоры для хранения сокровищ. Изображения и надписи нагромождаются на стенах, как бы покрывая их магической бронёй и давая целые библиотеки: здесь и ритуалы празднеств и мистерий, и рецепты благовонных составов, и каталоги храмовых библиотек, и описи храмового имущества, и мифы, и гимны, и богословские умозрения. Почти каждый большой храм имел специальное отделение, б. ч. на крыше, для мистерий в честь Осириса; из теста, зёрен, земли, благовоний, елея и т. п. приготовлялись фигуры этого бога, возились в процессии по воде в богато освещённых ладьях, сопровождаемых ладьями с другими божествами, затем бальзамировались. «Бог почил в прекрасном гробе, чтобы пробудиться и взлететь на небо в виде феникса». Жрецы пели над его телом высокопоэтический плач. Возвращение божества к новой жизни было в «святое утро» после «священной ночи» и символизировалось прорастанием зёрен в фигурах Осириса. Храм в Филах является в данные эпохи особенно почитаемым; подобно Карнаку он привлекал к себе внимание поколений и представляет настоящий музей поздних периодов египетской истории. Здесь Осирис почитался, как бог Нила. Осирис — Орион, Исида — Сотис; Осирис — Нил, Исида — поле; он — отец богов, Нил, наполняющий сию землю водою жизни, дающий цвести деревьям от пота своего; при его появлении они оживают; он — владыка росы, дающий произрастать зелени. «Ты, Нил, изливающийся во время своё, от истечений которого живут боги и люди, приходящий в свою пору, рождающийся в своё время; твои члены обновляются — ежегодно». На острове Биггэ к северу от храма, покоилась местная реликвия — правая нога Осириса, из которой вышли оба источника великой реки, найдя её, Исида поспешила к Ра возвестить, и верховный бог издал указ: «Соберитесь, сотворим, чтобы он излил Нил, будем вечно ездить к его святому месту». И сам остров Филы превратился в корабль, чтобы ежегодно перевозить богов. Указ об освящении и неприкосновенности святого места Фил написан Ра, Шу и Гебом… Культ здесь сравнительно новый, как пограничный с Нубией, он привлекал паломников из неё, даже из её диких племён. И греки чтили египетских богов, но особенно привлекал их заупокойный культ. На этой почве преимущественно и происходило религиозное воздействие древней туземной религии на пришельцев, и образовалось то среднее течение, о котором говорит Шрейбер. Уже Птолемей I понял важность существования богов и культов, в которых были бы слиты элементы обеих религий. В Египте каждая династия имела своего бога-покровителя, обыкновенно, бога столицы. И вот Птолемей вводит для Александрии и своей династии такого бога в лице Сараписа, окутав это событие в покров таинственных историй и сказаний и сославшись на авторитет наиболее видных представителей обеих религий — верховного жреца и историка Манефона. Новый бог был, по облику, грек из Синопа; его статуя изготовлена художником Брикенсом, но имя его — египетское «Осирис-Апис» — умерший Апис, и этим самым он оказался близким к Осирису и заупокойному культу, чрез который подчинялись местной религии и греки, и сирийцы, и римляне. Они бальзамировали тела, хоронили на общих кладбищах и часто по египетскому обряду. Вошло в обычай давать покойным участие в радостях земной жизни, сохраняя их мумии в домах, причём саркофаг, или чехол, ставился на ножную часть в особом ковчеге, дверцы которого растворялись у лица. В погребениях греков появляются предметы, объясняемые из египетского культа — фигурки плакальщиц, фигурки мальчиков, заменяющие ушебти, амулеты, обнажённые лежащие фигурки и т. п. Маска на лице к концу I в. превращается в некоторых областях, особенно в Фаюме, в художественные портреты, исполненные восковой краской (энкаустика) или темперой. Иногда эти портреты, представляющие покойника в лучшую пору его жизни, вставляются в расписные погребальные пелены, представляющие умершего на ладье среди Осириса и Анбиса. Греческое искусство с египетским ремеслом и верованиями причудливо сочеталось на этих своеобразных памятниках, прототипах наших икон, — в музее Киевской Духовной Академии находятся две иконы с Синая IV в. совершенно такой же восковой техники и формы. В некоторых местностях Египта вместо писанного на доске портрета изголовья саркофагов имеют расписанные портретные гипсовые головы, приподнятые, как бы знаменующие воскресение; на многих из них изображена свастика, пришедшая сюда из Индии. Но искусство смешанного культурного течения производило иногда и грандиозные памятники. Греческие мастера иногда ревностно старались сжиться с египетскими формами, и им нередко удавались произведения египетской скульптуры, в которых только подпись автора выдаёт национальность последнего. Но по большей части архитекторы и скульпторы греки египтизировали механически, часто без достаточного понимания туземного стиля. Но они не могли преодолеть стремления к новым образованиям — и здесь центр тяжести их способностей. Никогда ранее греческая архитектура не была столь изобретательна, как в эпоху и в стране Птолемеев, и то, что она не разучилась образовывать типы, дает её изобретениям историческое значение (Шрейбер). К произведениям этого рода относится, например, знаменитая усыпальница богатой александрийской египетской семьи нач. II в. по Р. X., ныне Ком-эш-Шугафа. Художники-греки дали, на первый взгляд, как будто нечто неуклюжее, соединив два стиля, из которых не выиграл ни один, но «наряду с неорганическим смешением восточных и греческих форм замечается глубокая и истинная поэзия, смелые картины. И никто не выйдет из катакомбы, не получив сильного и художественного впечатления (Ф. Биссинг). Здесь и египетские боги, и обычная сцена бальзамирования, и жрецы, и священный бык, которому фараон подносит ожерелье, но божества с головами шакалов имеют вид римских воинов или вместо ног тело змея, жрецы изображены необычно, портретные статуи погребённых по идее египетские, по исполнению уже почти греко-римские; саркофаги чисто эллинистического типа, с гирляндами. Особенно интересны колонны, представляющие египтизацию коринфского ордера путём лотосовых цветов перехватов, уреев и т. п. Колонны эти встречаются не только здесь и являются интересным продуктом творчества смешанной культуры.

В области науки и литературы также замечаются новые и интересные явления и течения. Появляется интерес к астрологии, гороскопам, изображениям зодиаков с ясными влияниями Греции и Вавилона. Среди литературных памятников следует отметить отрывки демотического рассказа в форме писем — едва ли не древнейшего образца этого рода произведений, а также магические повести о сыне Рамсеса II Сатни-Хамуасе, прославленном мудреце древности. Сын его, возродившийся великий волхв, сводит отца в преисподнюю и показывает семь мытарств, в которых мучаются грешники и, между прочим, богач, роскошные похороны которого они недавно видели; нищий, убогое погребение которого их недавно поразило, оказался вблизи Осириса, облечённым в тонкое полотно… Нечто новое появляется и в надгробных автобиографических надписях. Так, современник последнего Птолемея и Клеопатры, первый вельможа, верховный жрец мемфисский Пшерниптах говорит нам: «Я родился в 25 году, 2 мес., 11 числа при величестве царя Птолемея Сотера II и провёл 13 лет на глазах отца. Повелел царь Птолемей Филопатор-Филадельф юный Осирис передать мне великий сан верховного жреца, когда мне было 14 лет. Я возлагал диадему урея на его голову… Я ходил в столицу царей-греков на берегу моря, которой имя Ракоте. Когда царь… направил свой путь к храму Исиды, принёс ей великие жертвы… остановил свою колесницу и увенчал главу мою прекрасным венцом из золота и всякого рода дорогих камней; изображение царя было посредине… Я был князем — богатый всем… Не было у меня сына. Величество бога Имхотепа, сына Птаха, обратил ко мне лицо своё, и я был награждён сыном, названным Имхотепом…» Жена этого жреца Тиихотеп рассказывает подробно о своей молитве о даровании сына, о явлении Имхотепа во сне и т. п., затем говорит о своей кончине и погребении «позади Ракоте», т. е. в Александрии. Надпись свою она заканчивает совершенно необычно: «О, брат, супруг, друг, не уставай пить и есть, напивайся, наслаждайся любовью, празднуй, следуй желанию сердца день и ночь… Ведь Запад — страна снов тягостного мрака; это место спящих в своих мумиях, не пробуждающихся, чтобы видеть своих братьев, своих отцов и матерей, забыло сердце их жён и детей. Вода жизни, что на земле для живущих, для меня гниль. Я не знаю, где я, с тех пор, как прибыла в эту юдоль… “Смерть всецелая” имя того, кто всех связывает вместе, и все идут к нему, трепеща от страха; нет никого, на кого бы он взирал, будь то бог или человек; он исторгает сына у матери… все боятся и молятся ему, но он не слушает молений, не взирает ни на какие дары».

Так вещает из загробного мира супруга первосвященника египетских богов накануне рождества Богочеловека, пред которым они потряслись и пали. И вещает она, конечно, устами своего мужа и родных. Как объяснить появление таких неправоверных мыслей у самых высших представителей египетской религии? Была ли это просто литературная форма, в других местах, однако, не замеченная, или пред нами влияние греческого придворного общества, или прорвавшееся наружу проявление каких-то внутренних процессов в самой египетской мысли, подобных тем, которые привели, например, некогда к папирусу — беседе разочарованного со своим духом. Несомненно, мировая эпоха эллинизма с её широким кругозором, обусловленным живым обменом между странами и культурами, и в Египте будила мысль и давала новые вдохновения, что уже видно из богатства того литературного наследия, которое оставила нам от этого времени долина Нила. К сожалению, понимание его затруднено демотическим шрифтом и языком, а также разбором иероглифических поздних текстов, которые теперь часто пишутся иначе, чем в классическую пору — они запутаны разного рода орфографическими фокусами и ребусами. Во всяком случае, египетская религия могла ещё много дать миру, утомлённому политическими потрясениями и религиозными исканиями, когда он в III-IV вв., особенно усердно вернувшийся к религиозности, к вопросам спасения, вечной жизни, чистоты, нашёл в религии Осириса и Исиды и их таинствах многое из того, чего давала ему вера в богов Олимпа. И для создания гностических систем Египет дал богатый материал. Художники всех времён искали в египетском искусстве вдохновений и нередко находили их. С берегов Нила всюду распространялись формы растительного орнамента из лотоса, папируса и южной лилии, — мы находим его и на Крите, и в классической Греции, и в Ассирии и т. д.; крылатый солнечный диск дал ассириянам изображение бога Ассура, персам — Аурамазды: сфинксы, Бесы победоносно прошли по всему миру, и в своём настоящем виде (например, группа восьми «Бесов» на вратах в Джольбаши в Ликии и фигура «Беса» на монетах одного из Питиузских островов, до сих пор носящего имя этого божка Ивиса — острова Висы), так и в переработанном, в форме Медуз, Силенов и т. п. Скарабеи распространены по всему бассейну Средиземного моря — и в Карфагене, и в Этрурии, и в Греции, где долго были обычной формой печати, и на нашем юге, где даже оставили след в языке, — «жуковик» у нас назывались перстни-печати ещё в московское время. Дорическая колонна восходит к Египту, равно как и металлические блюда с изображениями, расположенные концентрическими поясами. В производстве стекла, в изделиях из фаянса египтяне были учителями других народов. И в научной области мы встречаемся с подобными же явлениями: египетские математические приёмы и медицинские рецепты мы находим и у арабов, и в Европе до XVII в., и у нас. И сколько раз, до наших дней и религиозная мысль, и художественные запросы европейского человечества обращались и обращаются к культуре великого народа, который не изжил себя и тогда, когда оставил своих древних богов и свою древнюю письменность. Он создал при новых условиях свою новую, христианскую своеобразную культуру, которая также имеет мировое значение.

Мало знает о начале христианства в Египте история. В. В. Болотов доказал большую историческую ценность актов св. апостола и евангелиста Марка и вычислил день его мученической кончины в Александрии в праздник Сараписа 24 апреля 63 г., на второй день иудейской Пасхи. Несомненно, и здесь христианство сначала проникло в иудейские круги, — ещё во II в. здесь существовало в греческом переводе евангелие от евреев. Затем христианство распространялось среди греческого населения, и греческий язык был первоначально языком церкви. На нём написаны древнейшие памятники христианской литературы в Египте, как то изречения Христовы, евангелие от египтян, многочисленные апокрифы, а также ряд произведений сильно распространённого в различных своих разветвлениях и оставившего заметные следы гностицизма. Александрия II и III вв. произвела таких деятелей церкви, как Климент и Ориген; во время гонения при Септимии Севере (202), христиане привлекались в Александрию уже «из Египта и всей Фиваиды» для суда и страдания. Они были распространены по всей стране, которая в церковном отношении находилась под монархическим ведением александрийского епископа, унаследовавшего власть языческого «первосвященника Александрии и всего Египта». В 325 г. можно указать христианские общины в 50 египетских городах, из которых более, чем в 40 были египетские кафедры. Страшные гонения при Деции и Диоклитиане доказали силу египетского христианства и явили миру множество мучеников, как из числа греков, так и природных египтян, впоследствии названных по арабскому искажению имени египтян «коптами». Для этих же туземцев первоначально основал свои первые монастыри Твенниси и Пебов св. Пахомий В., тоже природный египтянин, как и св. Павел Фивейский и Антоний В. К половине IV в. была уже переведена Библия на три диалекта туземного коптского языка: перевод местами обнаруживает столь архаические черты, что возможно предположение об его частичном появлении и в III в.

Как объяснить такое быстрое обращение ко Христу народа, языческое «благочестие» которого было общим местом у писателей древности, для которого его боги и храмы, казалось, были неотделимы от всего его существа, культы которого были распространены по всему миру до отдалённой Британии и нашего юга? Как могли потомки ревностных служителей Ра, Амона и Птаха, создавших богословские системы, таинственные культы, доходивших в своих исканиях иногда до сравнительно высоких достижений, оставить свою религию, нашедшую себе поклонников среди всех народов древности и сделаться не только поголовно христианами, но и мучениками, и основателями нового учреждения — монашества? Ответ на это пытается дать один из современных исследователей коптской старины Лейпольдт. Он указывает на то, что всемирное распространение египетских культов в связи с их эллинизацией оторвало их от создавшей их почвы и их народа, который в своей массе и раньше не участвовал в богословской работе верхов при храмах, и теперь ещё более стал далёк от этих храмов с их эллинизированными богами и греками жрецами; недаром «эллин» и «язычник» стали синонимами. Действительно, если мы прочтём, например, составленный во II в. трактат Плутарха об Осирисе и Исиде, мы убедимся в том греческом или, лучше сказать, международном умозрении, какое наслоилось в это время на египетскую религию. Да и сами египтяне-христиане до такой степени позабыли своих богов, что не смущаясь давали их имена по привычке; среди них изобилуют и Анупы, и Висы, и Амуны и т. п. Жрецы были или греки, или египтяне, также отставшие уже от египетской премудрости. Всё чаще и чаще мы встречаем вместо надписей пустые места или бессмысленные изображения, доказывающие, что при храме или под руками уже не было сведущего в иероглифическом письме. С другой стороны, египетский народ был приготовлен к принятию христианства едва ли не более, чем какой-либо другой народ. Если идея страждущего божества в той или иной форме, с той или другой степенью приближения в идее искупления была свойственна многим религиям древности, то нигде она до такой степени не проникала во всё существо религии, быта и искусства, как в Египте. Осирис, благой «Онуфрий», был всем для древнего египтянина, особенно и потому, что он сливался с этим богом после смерти, обожествляясь и сподобляясь бессмертия и славы. Ни один народ древности не создал такого учения о загробной участи, ни одна религия не давала так много по этому вопросу, столь живо захватывающему человека. Поэтому вполне понятно, что все инородцы, селившиеся в долине Нила, подвергались могущественному влиянию именно этой стороны египетской культуры: при взгляде на фаюмские портреты или гипсовые головы саркофагов или погребальные пелены с портретными изображениями погребённых, ясно выступают не египетские типы, — а греческие, римские, и семитические, успокоившиеся на лоне Осириса. Какой народ мог в демотическом папирусе о Сатни дать эпизод, слегка напоминающий притчу о богатом и Лазаре и являющийся прототипом сказаний о Будде, Павле Фивейском и др., обратившихся после впечатления, произведённого на них похоронами? Этот интерес к вопросам загробного бытия и эсхатологии могло ещё в большей мере, чем древняя религия, удовлетворить христианство, и египтянин, приняв новую веру, до такой степени оставался верен ему, что даже долгое время — и в христианстве продолжал бальзамировать тела и держать их в домах, ожидая от них благословения. Многие монахи и подвижники уговаривали своих учеников тайно погрести их во избежание этого суеверного почитания.

Но были и социальные причины запустения языческих храмов. Богатые египетские помещики, сплошь язычники и по большей части греки, угнетали население, прогоняли его с насиженных мест, присваивали имущество, заставляли по дорогим ценам покупать у себя негодное мясо и кости, отдавали на прокорм свою скотину или бесплатно, или за ничтожное вознаграждение. Во время набегов нубийцев заставляли их охранять имение, подвергая явной опасности, дорого брали за бани, не платили поденной платы и т. п. И всё это происходило в эпоху всеобщего экономического и социального упадка в III и IV столетиях, причём в Египте ещё присоединилось и недостаточное разлитие Нила. Правительство было бессильно даже против яростных набегов нубийцев; с помещиками оно не могло ничего сделать, чиновники-язычники не обращали внимания на вопли бедных, и только те из них, которые сделались христианами, считали своим долгом облегчать, насколько возможно, их положение. Но особенно видная роль в этом отношении принадлежит церкви. Когда не действовали увещания и угрозы, представители церкви прибегали к решительным мерам, и в этом отношении особенную деятельность обнаружили монастыри и их наиболее яркий представитель, создатель всего того, что является характерным для копта — знаменитый архимандрит Шенути.

Это была исключительная натура — египтянин с сильным характером и твёрдой волей. Он родился ок. 333 г. и умер в год 4-го Вселенского собора — 451 г., таким образом, жил 118 лет. Это было время, когда массовые переходы в христианство стали понижать уровень верующих, переносивших с собой в церковь свои языческие привычки и нравы. Праздники в честь мучеников стали напоминать древнеегипетские паломничества с их оргиями и разгулом; древние суеверия стали возрождаться в новом облике, благочестие и нравственность падали. И вот люди, воодушевлённые ревностью, уходили в пустыни, собирались в обителях, монашество росло и развивалось. Но после кончины Пахомия В., его монастырь стал склоняться к упадку и терять притягательную силу для коптов также благодаря засилию братии из греков. И вот, в том же номе Шмина, в половине IV столетия, возникают две новые кеновии — аввы Пшаи и аввы Пжоля у Сохага и Атриба, монастыри, так наз. Красный и Белый. Уставы их в смысле строгости шли дальше Пахомиевых, — этого требовало время. Пжоль был дядей по матери Шенути, который поступил в его монастырь и после его кончины сделался его преемником. Под его управлением монастырь стал процветать. Он упорядочил послушничество и ввёл строгое общежитие. Первою обязанностью членов общины был труд; богослужение и содержание менее интересовали Шенути и далеко не занимали в его обители такого места, как в греческих или сирийских. Он управлял жезлом железным, его распоряжения регулировали до мелочей всю жизнь. В своих проповедях и посланиях он и гневно, и любовно призывал богатых к состраданию и помощи бедным, усовещивал заимодавцев и помещиков, увещевал чиновников, обличал распутные нравы богачей. Он даже решился совершить путешествие в Константинополь ради насилий чиновников над бедными. Но все эти усилия редко приводили к цели. Тогда Шенути выступил на активную борьбу с языческим населением. В своих громовых проповедях он высмеивал идолопоклонство, почитание светил и животных, высмеивал мифы и культы. Запрещая христианам служить у язычников, он стремился экономически подорвать последних. Наконец, он поднял руку на средоточие врагов и утеснителей христианского населения — храмы. Сжёгши последние в близлежащем Атрибе, он подал пример к разграблению и разрушению их в Ермополе и Антиное. Жалоба жрецов пред игемоном не имела успеха — собравшееся христианское население не позволило коснуться своего благодетеля и этим отплатило ему за многое. Особенно много делал для него Шенути во время нашествий нубийцев; об этом он сам рассказывает в своих письмах к общинам: «Или ты не видишь и не слышишь, что варвары причинили Собранию, подобно тебе и городу, близкому к тебе, весям и всем городам? Скорбь, разрушения и грабежи, наведённые врагами на чад церкви, достаточны, чтобы удручить сердце мудрых. Или разве не чудо, что ты знаешь, как много погибло в реке, много умерло в горах, много взято в плен, много дев осквернено, церкви частью сожжены, частью разграблены, и нашим сочленам и нашим братьям причинено тяжкое горе — и что всё-таки в эти времена не перестают в тебе грабить и совершать злодеяния, полные преступлений, как и прежде?.. Паки прилагаю славить Господа Бога и благодарить Его за все блага, ниспосланные нам. — Это те многочисленные люди, которые искали у нас приюта, и во вратах этих собраний и во всех их окрестностях, с их жёнами и детьми, так что их было около 20 тыс. и больше. Все братья, кроме слабых, служили им три месяца тем, что у нас было по Его благословению; среди того, что они просили, не было ничего, что бы им не было доставлено. Семь врачей пользовало их больных, тех, которые подверглись стрелами и были ранены их остриём. Мы платили им; их содержание обошлось в 500 тыс. медных драхм. Умерло 50 и 44 человека; мы похоронили их у себя — это были христиане. Родилось 52 ребёнка, и мы израсходовали на их матерей, сколько им было нужно, единовременно 25000 медных драхм, еженедельно за овощи 30 тысяч, кроме овощей, которые были у нас. Однако мы не позволяли братии есть этого — иначе они хотя бы и имели продовольствие, но недостаточно, не считая их многочисленного скота, верблюдов, ослов, телят, быков, лошадей, овец, коз; я заботился о них. Чудесен был этот небольшой колодезь, ибо если бы Бог его не благословил, его бы для них было недостаточно. Впрочем, скажу тебе вкратце: воистину, если мы веруем, то познаем, мы, тщательно относящиеся ко всем сосудам, от которых что-либо берём. И мы издержали для этого множества, собравшегося из-за врагов, медь, золото, нижнее одеяние, сандалии, покрывала, плащи, погребальные пелены, овец, хлеб, ячмень, всякого рода зерно, вино, уксус, яйца, сыр, голубей, муку, елей, виноград, фрукты, всякого рода потребное для больных, словом, всё, что было израсходовано. Не менее 65700 медных драхм. Ибо только пшеница и хлеб составляют 8500 артоб и более… Далее. Мы в том же году выкупили 100 пленных, снабдив их всем, каждого за 400 тыс. драхм, не считая денег, издержанных на платье, приём, проезд на родину. И поистине, как я сказал, не было у них ни в чём недостатка, но Бог приложил им всё. И как могли нас не постигнуть упрёки, гнев и проклятия, если те, которые живут в этих монастырях, испытывали нужду в своих телесных потребностях? Ибо они не брегли о своих душах в эти дни. Но достаточно ли у нас всего этого? Если да, то мы лжём, говоря: “мы берём наш крест на себя и следуем за Господом”. Откуда и чрез кого мы это получили? Или на каком поле сжали или в какой торговле приобрели? Мы живём от дел рук своих — или скорее от благословения благословенного Господа, Бога всяческих. Верные дивились, говоря о Его святом месте и славили Его, ибо знают, что все блага — Его. Неверные и эллины были поражены и говорили о нас: “где эти люди нашли всё это?”. Ибо они не знали, что Бог благословил пять ячменных хлебов и семь хлебов, и все могли есть и насытиться, и ещё наполнили корзины, что Бог и теперь всё благословляет, что принадлежит тому, кто верует, что Он может творить всё, что хочет. Старающийся размышляет об этом и рассуждает так: из-за беззакония нубийцев произошло утеснение в Египте, но вследствие праведности надеющихся на Иисуса они вызвали на небе радость и мир. Из- за слепоты нубийцев принесены жертвы Велиару, князю злых духов, благодаря же благочестивому смыслу рабов Христовых они стали жертвой милосердия и даров — ему принадлежат люди, его медь и золото и все вещи. Так славят Его, молят Его, благодарят Его за все Его блага, телесные и духовные, да благословит он их достояние, исполнит сердце и душу их всякими мыслями правости, да познают, что все получили от того, Кому всё принадлежит до последнего обола».

Само собою понятно, что такая деятельность носила живой отклик в сердцах народа, который ответил на неё исключительным почитанием. Шенути — один из самых чтимых национальных святых; службы и песнословия в честь его многочисленны. С его именем соединены сказания о видениях и откровениях, дошедшие до нас на коптском, арабском и эфиопском языках. В них он является восхищаемым на небеса, беседующим со Спасителем и ангелами о покаянии, прощении грехов, страшном суде, читающим небесные надписи о постах и покаянии. Эсхатология и здесь интересует больше всего египтянина, который вспоминает любимые древние образы демонов-чудовищ, весы и т. п. Абиссинцы, также чтущие «авву Синода», ожидают, что в чудесно созданной им церкви сойдутся некогда цари римский и эфиопский, установят мир церковный, обратят иудеев, язычников и еретиков.

Заслуги Шенути пред своим народом неисчислимы. Он не только временно облегчал его материальные и духовные нужды, но и навеки создал национальное понимание христианства, со скромным местом, отведённым христологии, отчуждением от греческой церковности. Другая его огромная заслуга — это создание национальной литературы. Своими посланиями и проповедями он, наряду с переводами с греческого, дал коптам туземные произведения, которые вошли в церковное богослужение и до сих пор находятся в употреблении за службами. Он для коптской литературы был своего рода классиком.

Ещё с начала II в. по Р. X., желая возможно точно передавать таинственные магические слова, египетские грамотеи стали соблазняться преимуществами греческого вокализованного алфавитного письма пред сложным демотическим, и до нас дошёл ряд сначала отдельных слов, а потом папирусов, написанных по-египетски греческими буквами. Если таким образом египтяне-язычники могли решиться изменить своему освящённому религией и веками письму, то христиане и принципиально должны были порвать с ним, как с наследием оставленного мира. Вместе с Библией, переведённой с греческого, они усвоили и греческий шрифт, присоединив к нему семь знаков, уцелевших из демотической грамоты, для передачи звуков, не существующих в греческом языке. Но эта система не везде была проведена. Дело в том, что иероглифическая и демотическая письменности были едины в диалектическом отношении и пользовались сложившимся на заре истории единым литературным языком, не исключавшим различных разговорных диалектов, о существовании которых мы знаем из литературных свидетельств. Этому литературному языку до известной степени остаются верны и языческие произведения, пользовавшиеся греческим алфавитом, хотя здесь вокализация уже вносила известные местные оттенки. Христианство, как и везде, распространялось в Египте первоначально среди простых людей, далёких от литературы и бедных языком. Поэтому и перевод Св. Писания был сделан не на литературный египетский язык, а на местные диалекты, причём для многих понятий не оказалось соответствующих слов и пришлось на каждом шагу прибегать к удержанию греческих слов. Это оставление без перевода и совершенно свободное заимствование греческих слов вошло в обычай коптских писателей, и коптские тексты пестрят греческими словами, между тем, как языческие от них свободны. И это понятно. Коптский язык, язык простого народа, гораздо беднее классического египетского; новейшие изыскания приводят к выводу, что едва 1/5-1/7 часть древнеегипетских корней удержалась в коптском. Что касается диалектов, то ни Фивы, ни Мемфис уже не могли дать направления, ибо их почти не существовало, на их место выступили иные центры, каковы Оксиринх в Фаюме с его бесчисленными церквами и монастырями, Ахмим с его ткацкими мастерскими и многочисленным христианским населением, Антиноя, Шмун (Ермополь), наконец, Александрия и примыкающая область — местопребывание патриарха. И мы действительно имеем памятники на диалектах; верхнеегипетском (так наз. сахидском), нижнеегипетском (или «бохейрском», т. е. приморском), фаюмском, ахминском (с особенностями в Ермопольской области), а также незначительное количество текстов на наречии мемфисской области. Мало-помалу это разнообразие свелось к двум диалектам — верхнему и нижнему, пока, наконец, после XI в. последний не осилил, как язык патриархата в церкви, и не стал безраздельно господствовать, по крайней мере, в литературе. Если судить по сохранившимся памятникам, то можно подумать, что сахидский диалект древнее, а бохейрский — едва ли не искусственный. Но нельзя забывать, что север Египта вообще не благоприятен для сохранения письменных памятников; папирусы здесь не сохранились, и мы не имеем отсюда текстов ранее X в., когда коптская литература уже пережила свои лучшие дни. Эти древнейшие северные тексты написаны греческими буквами, без всякого влияния демотического письма, не существующие в греческом языке звуки выражались искусственными сочетаниями. Впоследствии и северный диалект усвоил себе общую систему.